02:20 

Пьяный Утопист
.P. ET .A. GEMINI
Название: 16, Башня
Фандом: Утопия (Мор)
Пейринг/Персонажи: Стаматины разного количества и качества, Симон, Нина. Остальные редким фоном.
Размер: мини, 3067 слов
Категория: AU
Рейтинг: R
Дополнительно: вариант событий, который призраком замка Шпессарт преследует моё воображение.

Эпиграф: Представляется в виде поражённой молнией башни и двух падающих вниз людей. Символизирует полный крах, распад всего, что до сих пор составляло основу существования, переворот представлений о мире, бессилие перед грозной волей небес, но также и катарсис, очищение души от отягчавших ее грехов и страданий.

- Предложение интересно, не скрою. Прошу не принимать мой отказ близко к сердцу.
За окном крайнего дома Горнов шумит ветер. Хрупкое стекло дрожит, едва слышно вибрируя под его напором, а остатки влажной истлевшей листвы прилипают к изящной поверхности витража, закрывая части картинки. Поздний октябрь- неприятное время для жизни в Степи. Не то чтобы другие месяцы превращали это насквозь отравленное место в райские сады, но по крайней мере они не так тяжело сказывались на мыслях, чем последние дни умирающей природы. В такое время надо сидеть у огня, протягивая к нему руки в надежде спалить невидимую гниль листвы, пробившуюся внутрь дома сквозь тонкую прозрачную преграду. Они и сидят.
Нина замерла в кресле антрацитовым изваянием. Огненные блики подсвечивают её лицо, отражаясь в драгоценных гранях глаз и отступая перед иссиня-черными локонами, уложенными в сложную причёску и украшенными тонкими золотыми нитями. Хозяйка выпрямилась несколько минут назад и с тех пор, кажется, даже не вздохнула. Сидящий напротив Симон следит именно за ней, а не за их сегодняшним гостем. Он прекрасно знает, как в один момент изваяние может ожить, разразившись приступом разрушительного гнева, который не оставляет за собой даже праха. Об этой черте характера Алой женщины знает весь город, недаром люди боятся одного взгляда её и убираются с пути, чтобы не заслужить даже мимолетного удовольствия. Сейчас же гордая Нина зла, и карминные её губы словно бы и не шевелятся даже когда она решает заговорить.
- Вас не устраивает плата?
Стоящий у самого огня человек вздыхает, протягивая к пламени озябшие пальцы. Руки его заметно дрожат, они покрыты въевшимися навсегда разводами туши и карандашного грифеля, а на огрубевших запястьях можно увидеть несколько светлых шрамов. Ему холодно. Не из-за ветра за окном, не из-за того, что по пути от станции он заплутал и едва не свалился в протекающую мимо реку, пройдя по пустырю напротив Горнов и не заметив скрытых в плотном тумане построек. Где-то между рёбер снова зашевелились ледяные изгибы, снова раздаётся в ушах едва различимый шёпот, от которого по спине вниз пробегает озноб.
- Мадам, поймите, дело не в деньгах. Я и мужу вашему об этом говорил, когда он принялся обсуждать финансы. Если бы вы в письме изложили не только приглашение, но и суть заказа, то не потеряли бы сейчас время впустую. От масштабных дел я отошёл, а с религией так и вовсе дела никогда не имел, так что вы не того зодчего выбрали.
- Собор не предназначен для молитв.- голос Хозяйки способен превращать неугодных в камень лучше взгляда античной Горгоны.
- Пускай не предназначен,- гость оборачивается, и резкие тени превращают его лицо в восковой слепок- Это ничего не меняет по большому счёту.
Симон подаётся чуть вперёд, пока разросшееся напряжение не заискрило синими вспышками молний. Им нужен этот человек, нервный, чья некогда благородная внешность заметно пострадала от необходимости скрываться от властей. Им нужен тот, кто способен выстроить Покой.
- Господин Стаматин, в вашем положении протекция нашей семьи может спасти вас от ищеек Инквизиции.
- Благодарю, но моё положение должно быть только моей заботой.
Прощание превращается в неприятную формальность. Архитектор отступает от огня, пожимает протянутую руку вставшего из кресла Каина, затем на долю секунды касается пересохшими губами тонких пальцев Нины.
Когда за ним закрывается дверь, инокнижники молчат ещё несколько секунд, разделяя мысли и намерения на том уровне, где не нужно говорить вслух.
"Он болен. Он сейчас бесполезен. Его необходимо трансформировать"

Стаматин шагает вперёд по каменным улицам, повторяя свой путь от станции до Горнов. В этом городе что, вовсе нет заката? Темнота просто подступает, заполняет пространство, выползая откуда-то из-под приземистых однотипных домов. Ветер бьет в затылок, растрепывая неаккуратно остриженные черные волосы и забиваясь под воротник плотного пальто. В его свисте слышен голос. Проклятый голос, тихий, сбивчивый и размеренный, словно кто-то старается пробиться сквозь невидимую стену: "Останься! Стой! Я слышу это место, я чувствую его жизнь. Позволь мне выйти, прошу тебя! Одолжи мне снова руки свои, дай творить, здесь получится выстроить чудо!"
- Молчать!
От тихого рыка в сторону шарахается местная женщина. Светловолосая, с пустыми рыбьими глазами и грубоватым лицом. Плевать на неё. Мужчина в несколько шагов оставляет её позади, судорожно ища футляр в кармане. Нет уж, больше слушать эту пакость он не станет. Это он, он, пронзительный шёпот где-то за правым плечом, это он стал причиной всех бед. Живой, похожий на отдельное сознание, слышащий тонкое пение душ и страстно желающий вырвать их из небытия своими гениальными фокусами.
Его нельзя слушать. Это слишком дорого обходится.
В маленьком футляре ещё остались светлые таблетки, которые мужчина запивает несколькими глотками крепкого алкоголя, купленного по пути к несостоявшимся работодателям. В этой дыре даже кабака нет, с рук брать пришлось. Проглотить лекарство удаётся не сразу: накатывает вторая волна. Резкая боль, оцепенение, словно кто-то ухватил за руки, с силой ударив свинцовым кастетом в висок и перехватив за горло. Это защитная реакция, запрещающий вопль "не сметь!". Часть разума, которой не нравится травля болезненного творческого гения. Стаматин теряет равновесие, тяжело приваливается к кирпичной стене дома, уперевшись правой рукой в металлическую крышку мусорного бака, чтобы не упасть на землю. Он мотает головой, прогоняя судорогу, и едва ли не залпом выпивая четверть бутылки мерзкого травяного настоя. Резкая боль тоже отступает, оставляя его, прерывисто дышащего и сгорбленного под резким ветром.
- Оба заткнитесь. Не желаю больше слушать.
Из спустившейся тяжёлой темноты раздаётся вполне различимый смех.

Его ведут вперёд. Тащат по узким безликим улицам незримыми пальцами, подгоняют клацаньем зубов у затылка. Абсурдные фигуры, черные и пустолицые, они загоняют его как бегущего зверя. Вперёд, через мост и по лестнице вверх, мимо пустыря и обратно в точку назначения. Быстро. Бегом. По окнам барабанят вытянутые пальцы, царапают, грозясь вцепиться в спину при малейшей остановке. Сейчас архитектор ничего не соображает в происходящей чертовщине, приговорённая за час половина бутылки тягучего алкоголя смешала мысли в невообразимую кашу, которая теперь переросла в настоящую панику. Хтонический, изначальный страх перед неизвестным, перед безлюдными ночными улицами и отравленным горькой травой воздухом. Он падает, вытянувшись в полный рост на мостовой. Футляр вылетает из кармана, и белоснежные диски лекарства с тихим цоканьем разлетаются в сторону. Нет времени их собирать, нужно подняться и снова броситься вперёд, задыхаясь от недостатка воздуха.
Дверь уже знакомого дома открывается до того, как он успевает ударить в неё кулаком. Стоящая за ней Хозяйка каким-то образом способна смотреть на влетевшего в помещение гостя сверху вниз, хоть он и выше её на полголовы. Сейчас её граненые черты лица и внешняя непоколебимость статуи особенно заметны в противовес паническому блеску, который плещется во взгляде архитектора. У него глаза- битое бутылочное стекло, отравленное уже вязкой твириновой зеленью вперемешку с отупляющим лекарством. Он хватает ртом воздух, хотя пробежал, кажется, всего пару кварталов. Пустяк для молодого ещё мужчины, привыкшего нестись вперёд без разбору по несколько часов. Пустяк, если при этом черные пальцы с мертвенно бледными ногтями не хватают за горло, вытягивая нитями воздух. Теперь же он задыхается, глотнув воздуха, наполненного последними парами твири.
Женщина молча уходит в дом, пропуская гостя обратно в гостиную. Камин не горит больше, и помещение освещено только лучами уличных фонарей, которые расцветают, пробиваясь сквозь витражи. Горны замерли. Все три дома обмерли, словно скрывшись от наступающей бури. Если бы из окна был виден средний дом, детская младших Каиных, то можно было бы разглядеть плотные ставни на окнах, которые отец их запечатал наглухо. К подобному их ещё не стоит приобщать. Даже Мария, в свои шестнадцать уже обладающая хитростью и властностью матери, ещё не имеет достаточной силы. Таинств у Каиных множество: есть умения, текущие в их серебряной крови, есть знания, приобретённые за годы изучения книг и эфемерных техник прикосновения к незримому стеклу пальцами из чистого света, и есть нечто иное. Оно рождается из пронзительных лучей, возникает в самом центре фокуса, оттеняя ослепительное мерцание и въедаясь в кости. Именно тогда инокнижники более не считаются детьми.
Стаматину кажется, что он совершенно обезумел в этой степной вакханалии. Он не узнает комнат, не видит света фонарей в окне, не знает, где пол, а где потолок. Он падает на колени, опираясь руками на зеркальные грани пола и затравленно оглядываясь по сторонам, где встречает только собственный взгляд, в котором не осталось ничего человеческого. Вечный страх преследования, отравленный химией талант, увязшие в чёрной смоле мечты.
- Говори со мной.
Кажется, что Нина повсюду. Её не видно, но слова звенят, рождаясь в невидимых стыках зеркальных пластин. Она говорит оглушительно, и низкие вибрации тона оставляют трещины в окружившем архитектора пространстве, отчего выпирающие на несколько сантиметров осколки режут его дрожащие ладони, пробираясь глубоко под кожу. Боли почти нет, за бешеным стуком крови в висках не ощущается совсем ничего, и наличие прорезов можно распознать исключительно по густым каплям крови, которые он размазывает по холодной поверхности, пытаясь подняться.
- Что за дьявольщина?!- острые грани отражают голос, искажая и без того дрожащий тембр.
- Молчи. Ты своё слово уже сказал.
Кто говорит, что без оружия ранить нельзя? Таким тоном и вовсе убить можно, он прибивает к земле не хуже удара тяжёлого хлыста. Физически замораживает. У Алой Хозяйки сила и воля из тяжелейшего камня, и ослушаться её слов совершенно невозможно. Остаётся только хрипло, загнанно дышать, заворожённо наблюдая за тем, как линии в зеркале внезапно вздрагивают, смещаясь и вытягиваясь. Он делает три вдоха. Отражение делает четыре.
- Помоги мне!
Это форменное безумие. Губы мужчины не двигаются, но из-за плеча раздаётся его собственный голос. Отчаянный, слабый, срывающийся на шёпот, но мгновенно узнаваемый. Остаётся только зажмуриться, и тогда можно убедить себя в том, что никого нового не появилось среди посеребрённого стекла. Это отражение, просто отражение, а движений его уже и не видно.
- Помоги, умоляю, он меня убивает! Сделаю все, что скажешь, только освободи меня от него!
- Мне нужно чудо.
Закрытые глаза больше не помогают. Теперь видно Нину, простоволосую, в ореоле жгучего пурпурного свечения. Оно исходит от мрамора кожи, оно ревет в гагатовых глазах, оно клубится тяжёлым дымом в прядях вороных волос и пламенем пляшет на мягких губах. Взгляд отвести невозможно, и зодчий заворожённо глядит на неё, не в силах упустить ни малейшего движения. Вот она ступает вперёд, вот протягивает руки, вот касается скул незнакомого человека с его лицом. У того, другого, пергаментно-тонкая кожа, круги под глазами и дрожащие от слабости плечи. Он безнадёжно отравлен лекарством, залечен до состояния скелета, обтянутого пожелтевшей бумагой, но в янтарных его глазах теплятся проклятые мечтания, принесшие столько несчастий.
Горло и лёгкие горят, отказав напрочь. Хозяйка касается ожившего отражения, но кажется, что едва заметным прикосновением она вспорола его собственное тело от диафрагмы и вверх до самого горла, вырвала любую кроху жизни, обжигая белоснежными ладонями нутро до угольного почернения, набила вместо него грязно-серые комья первого выпавшего снега, смерзшегося и приставшего к ороговелой плоти намертво. Страх, который привкусом металла оседает на нёбе. Мертвенный ужас от осознания того, что голос, звучавший все эти проклятые годы в его голове, назойливая болезнь, нашептавшая сказки о дворцах из ледяных ручьев и приведшая к гонениям со стороны любого образованного человека, наконец излечена. Самым радикальным из образов.
- Господин Стаматин, вы бледно выглядите. Что ни говорите, а местный воздух неподготовленного может легко свалить с ног.
Голос Симона Каина ничем не напоминает негромкий тембр уставшего и умудрённого годами старца. Здесь, посреди невозможного пространства зеркал и рождающихся в них огней, тёмные одежды на его плечах сливаются с тысячекратно отраженными, сфокусированными тенями, и отзываются едва слышным шелестом перьев. У него совершенно жуткие глаза тысячелетнего юнца, который пережил казни египетские, и единственный среди богов, рассыпавшихся в пустынный песок от старости и забвения, выбрал бесконечную молодость духа. Войну с собственным человеческим естеством, в которой он одерживает решительную победу.
- Вам как натуре образованной должны быть интересны теории относительно природы человеческой. Лично я больше всех прочих выделяю на этом поприще господина Юнга.
Из горла агонизирующего архитектора вырывается сдавленный хрип. Разум не может смириться с собственным будущим и из последних сил пытается родить истошный вопль непонимания. Все это безумно, все это нереально до состояния того ужасного сна, где замираешь перед лицом собственного демона и не можешь шевельнуться. Именно с этим можно сравнить светскую беседу, которую ведёт Каин с человеком у своих ног с такой искренней непринужденностью.
- В числе прочего он выделяет архетипические образы нашего сознания. Анима и анимус. Единственным недостатком его теории считаю лишь обьединение этих понятий с вопросами пола, хотя готов поспорить, что в лучшие годы именно анима, которая суть есть эмоции, направленность в самое себя и начало духовное, властвовала над вами, однако же никакой женственности образу это не принесло. Впрочем, устрой мы с вами подобный спор, то мой шанс проиграть был бы внушительнее обычной степени риска, что я позволяю себе. Даже в нынешнем жалком состоянии в вас довольно и резкого начала анимуса, хоть и потрепанного с годами до совершенно отвратительного состояния. Беда лишь в том, что сейчас они перемешаны и так разбавлены ядом, что для нас никак не годятся.
Подрагивающие в углах глаз слезы совершенно обезумевшего от боли гостя выдают его лучше любых слов. Сейчас он готов выполнить что угодно, взяться даже за совершенно невыполнимую работу, лишь бы вернуть вырванную часть своей жизни. Он уже не пытается ни ползти прочь, ни даже дышать полной грудью, слишком уж много боли это причиняет. И оттого просто выслушивает слова как вердикт, уповая только на то, что в этом проклятом месте истошный вопль отрицания, который царапает череп будто шестерня, потерявшая связь со сломанным механизмом и бешено крутящаяся вхолостую, будет услышан.
- Так что же скажете? Поддерживать необходимую нам аниму вне исходного тела будет непомерно сложной задачей. Искалеченную до нынешнего состояния так и вовсе нечеловечески сложно.
Симон прекрасно слышит мысленные мольбы, и гордые черты его на долю секунды кривятся в презрении. Своего сторонника он видит не в том, кто скрючился на подрагивающем полу.
- Выше головы, значит, прыгнуть надо?- насмешливый голос эхом раздаётся из-за стекла- Справлюсь!
С первым же шагом вперёд новое отражение обретает плоть, и с тем же шагом человек на полу едва слышно хрипит, растягиваясь и глядя в быстро мутнеющее зеркало застывшими кукольными глазами. Его волосы побелели, лицо застыло в полной непонимания гримасе, а мертвые пальцы вцепились в рубашку, словно в последние секунды жизни он судорожно пытался что-то удержать. Тело так и остаётся лежать на ковре в Горнах даже когда растворяется предрассветным маревом Покой и царящие в нем безраздельно Каины, и вид его уже ничем не напоминает стоящих над ним людей.
- И что нам теперь, брат, делать?- первый вновь пытается опуститься на колени и протянуть руки, словно хочет увериться в реальности смерти. Его язык заплетается, будто у пьяницы, и в широко распахнутых глазах ужас ребёнка, который не в силах даже осознать собственную вину в чьей-то смерти. Второй успевает поймать его за плечи, удержав на ногах и обернув лицом к себе, чтобы отвлечь от тела.
- О нем не думай,- нарочито громкие слова и паузы между ними должны быть понятны даже паникующему- Сам обо всем позабочусь.

С самой вершины хрустальной короны они глядят вниз. Город гибнет раз за разом, прыгая с одной стороны реки на другую, тонет в грязных водах реки, разлившихся и унёсших фундамент домов, захлебывается собственной кровью под ножом правосудия, хрипит в чумной агонии, рассыпается, разорванный изнутри голодом от трижды пришедшего неурожая. Город умирает, возрождаясь вновь и вновь, и каждый раз они привносят нечто новое. Лестницы, прорывающие пузырь, который скрывает в себе болезненный рахитичный зародыш нового порядка. Собор холодной веры, дань традиции и символ победы рационализма над религией, идеальные пропорции без тени фанатичной слепоты. Звенящую башню, которая украла у детей выбор, пленила их, бережно выпивая каждый клочок воображения и высекая из грубой породы крохи серебряного чуда.
Старший курит, повернувшись спиной к ветру и втягивая тяжёлый дым. Табак здесь достать сложно, он не в чести даже у разумных горожан, ведь травиться этим ядом вдобавок к горькому мареву степи- кратчайший путь в могилу. Короче только шаг с острых граней. Старшему совершенно наплевать на собственные лёгкие, он уверен в том, что до срока они прослужат, как и печень, планомерно страдающая от густого твирина, как и руки, покрывшиеся сетью шрамов разной величины. Он знает, что если будет нужда, то ринется в бой в любом состоянии и одержит победу просто потому, что не имеет морали и сомнений. У него полные весёлой, животной ярости глаза, налитое стальной силой тело и лучшее превосходство над любым противником. Отсутствие душевных терзаний. И потому янтарные глаза устремлены вниз, рационально отмечая новые возможности, а в ушах свист ветра складывается в полумагическую формулу.
"Ты Андрей, первый из учеников моих по старшинству и праву. Грубейшее из орудий и оттого сильнейшее, неподвластное никаким пыткам. Тебе достанет сил поддержать на плечах своих непомерную ношу нового мира и защитить дух хрупкой Утопии своей кровью".
Младший сидит на самом краю третьего пролёта и болтает ногами, будто пытаясь нащупать основу холодном воздухе. Он подставляет лицо ветру, робко улыбаясь чему-то своему вверху, там, за плотными ржавыми облаками, которых попросту не замечает. Улыбается и вытягивает руку, касаясь проплывающего мимо плавника, который на долю секунды пробивает ощутимо твёрдую завесу. В ушах его отзвуки небесных песен, а тело непомерно легко, будто спроецированное зеркалами отражение реального человека. Младшего считают блаженным, и с этим определением он никогда не спорит, не в силах подобрать более точного определения своим мечтам и видениям. Он сам соткан из них, пронизан ночной росой вместо крови, и для него нет иного мира, нет ни людей, ни одиночной жизни, ни страха смерти. Вместе со своими мыслями он парит, и держится руками за острый край грани только для того, чтобы это не было так заметно. Острых скул касается ветер, холодный, будто её руки, и на лбу вновь расцветает жгучим клеймом карминный поцелуй.
"Получай имя старейшины нашего, Пётр, оно тебе под стать. Здесь, на камне этом, ты воздвигнешь наш храм, поднимешь чудо, которое положит начало миру изменённому. Нашему, серебряному. Отныне и навеки будет так, ибо слово моё нерушимо, а руки твои не опустятся".
Город на их глазах вновь отстраивают только для того, чтобы вновь разрушить. Поезд неизменно прибывает, принося сперва хорошие книги, затем диковинные фрукты лимоны и терпкий кофе, затем яркие фонари в тысячу свечей, затем устройства, работающие на синих искрах электричества...годы не трогают Город, который завяз, будто насекомое в янтаре. В нем всегда есть муравьиная возня степняков, противостояние семей, театральные постановки злого шута и кладбище, на котором время нещадно сбило фальшивое посвящение. И снова в нем беда, и снова люди обращают взоры к чуду, проклиная его и возвещая скорый конец. Братья не двигаются с места, терпеливо дожидаясь удара ослепительной молнии, который сбросит их к земле, заставляя раскрыть тёмные крылья, полыхающие остатками пламени. Им уже не страшно. Нет силы в этом мире, способной вновь разорвать надвое душу и тело одного человека, а значит они вновь поднимутся на грани, в четыре руки хватая неосторожное чудо, порхавшее вблизи и пленяя его навечно в собственной клетке. И тогда Утопия станет ещё на одну ступень ближе.

@темы: фанфик, мини, джен, Мор (Утопия), R-NC

Комментарии
2016-01-12 в 18:55 

Cornelia
В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!
Аааа! Это очень-очень круто! Я в совершенном восхищении :hlop::hlop::hlop:
Дико понравилась идея. Она так органично легла на канон, и при этом восхищает своей необычностью. Надо ж было так придумать! И каиновская магия дана совершенно офигенно.
А этот изначальный Стаматин это Фархад? У него кажется в игре нет на могиле фамилии. Или Фархад потом был?

2016-01-12 в 19:10 

Пьяный Утопист
.P. ET .A. GEMINI
Cornelia,
Да, изначальным был Фархад. Его имя до смерти так в игре и не сдали, поэтому пытался избежать прямых упоминаний. Меня вообще люто интересовала его гибель, но эта теория из всех наиболее странная.
И да, большое спасибо. Очень рад, что оно понравилось 😄

2016-02-07 в 23:25 

@nny
ударник на всю голову (с) emerald
Пьяный Утопист, теория более чем странная, но очень "моровская". Действительно в духе прочих чудес. И в духе Стаматиных, очень. Спасибо за неожиданный поворот в насквозь, казалось бы, знакомом мире!

2016-03-29 в 15:46 

Ламира
Я не слоупок
Идея этого текста офигенна просто богически, логична чуть более, чем полностью и очень, очень красива.
:red:

   

Ice-Pick Lodge Fandom

главная