15:55 

"Summertime" Spring Festival

Ice-Pick Lodge
День подошел к концу.
Название: Summertime
Фандом: Мор (Утопия), Тургор
Пейринг/Персонажи: Куклы, Бригелла/Беатриче. Они же Надзиратель/Айя, они же Марк/Анна.
Размер: мини, 2552 слова
Категория: гет
Жанр: AU
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Пляски на костях и неслучившееся лето
Предупреждения: Немного трупов и навязчивое чувство тотального абсурда
Дополнительно: Читать осторожно. Кто найдёт тут третий канон, с тем автор поделится тяжёлыми наркотиками

Дождь снаружи льёт не переставая, льёт с такой силой, что витражное окно бара ощутимо дрожит под его напором, и дребезжание его добавляет новый ритм звукам саксофона. Впрочем, ни дребезг, ни чертовски паршивые колонки у самого потолка не испортит негромкую запись саксофона, поющую о простой жизни в летнюю пору. От неё за окном снова душный июль с запахом грушевых деревьев, с белой верандой и золотыми светляками над высокой травой, которая расстилается сплошным иссиня-чёрным ковром везде, куда не достаёт тусклый свет керосиновой лампы. Июль, которого у потомственных обитателей мегаполиса не было в жизни и которое они помнят так отчётливо. Он заканчивает пересказ событий вчерашней премьеры "Целуй меня, Кэт", чересчур живо размахивая руками и невообразимым образом разговаривая тремя голосами едва ли не одновременно. Она закрывает слишком вызывающе накрашенные губы скрещёнными пальцами, чтобы не смеяться в голос, и все равно при этом чувствует затылком неодобрительные взгляды. Он не даёт ей обернуться, поймав за руки и наклоняясь вперёд с по-детски хитрым выражением на лице, так, будто собирается выдать страшную тайну.
- Послушай, а не рассказывал я тебе о Наполи?

"Детей оставили с дедушкой и тот читал им комедии Шекспира, потому они играли в маскарад"

Куклы в доме появлялись редко. Родители считали их совершенно лишней глупостью, отвлекающей от положенных занятий, а дедушка практически не отвлекался от важной работы во флигеле. Потому каждая из имеющихся игрушек переделывалась и перешивалась по десятку раз, иногда даже с использованием чужих деталей, оттого и память у них перемешивалась короткими урывками, а иногда и имя доставалось по наследству вместе с рукой или заводным механизмом. Некоторым же имён не доставалось вовсе, и все указание на них сводилось к короткому "вон та". "Вон ту передай". Наверное, ничего больше не полагалось трижды перешитой фигурке, изображавшей в начале своего пути какую-то полузабытую сказочную героиню, которую редко удавалось пристроить в игру. Её и вовсе разобрали бы на переделку более любимых игрушек, если бы не самая первая игра в маски.
Игра эта началась, как и все самые лучшие, с дедушки. Вернее даже не с него, а с принесённой им на именины Девочки коробки, почти сплошь покрытой штампами и почтовыми марками с пёстрыми изображениями незнакомой большой воды и чужими буквами. Надпись все трое- Девочка, Мальчик и их дедушка- читали по слогам, как настоящее заклинание. "Via Francesco Caracciolo, Napoli, Italia". Подарок, который никогда не достался бы детям, если бы родители позаботились заблаговременно о достойном празднике и главе семьи не пришлось бы жертвовать пополнением собственной коллекции марионеток Комедии дель Арте в виде Бригеллы, первого дзанни. Небольшая в сравнении с остальными фигурка в мягком бело-зеленом наряде и с чёрной маской, наглухо закрывавшей все лицо кроме неудачно окрашенных голубых глаз, казавшихся совершенно пустыми, менее осмысленными, чем пуговицы на лице многих прочих. Детей испугала нечеловечески перекошенная маска и дедушка принёс им смешную книгу об ошибках и тайнах, скрытых за ярким весельем карнавала, о фальшивых похоронах и настоящей свадьбе. "Вон той", как гордой обладательнице кудрей из тёмной пряжи и потому почти настоящей итальянке, досталась важная роль; она смеялась и щёлкала зубами, повторяя злые колкости и не менее злые нежности в адрес лица, скрытого единым застывшим выражением. Сценарий не был детским и потому многое из того, что должно было принадлежать ко второй категории, плавно перетекло в первую, отчего все, включая прочих кукол, хохотали долго и громко. Её же злили ответные шутки и то, как легко пришлось спустить их согласно чужому тексту.
- Почему у тебя пижама вместо одежды?
Они сидели на полке рядом согласно продиктованному книгой порядку, чтобы наутро пары не перепутались.
- "Пи-жа-ма". Вот дура. Много понимает в театральных костюмах перешитая на-во-лоч-ка.
Слова у него выходили невнятными и тихими, будто произносились сквозь сжатые губы. Потому говорил он медленно, периодически произнося отдельные части фразы по слогам. Голос от этого звучал глубоко и грубовато, подобно рыкающему лаю, и она недовольно поморщилась, протягивая сшитые вместе пальцы левой руки и попытавшись подцепить край прохладной фарфоровой маски. Снять не вышло, зато вся голова нового соседа мотнулась вперёд, открывая край шарнира на стыке белой шеи с основанием головы. Из-под замершего в недовольной гримасе второго лица раздалось совершенно неподходящее по тону хихиканье, звякающее и гулкое, будто что-то колотило изнутри по фарфору грудной клетки.
- Бригелла разве не злая маска?- "вон-та" посильнее ткнула соседа куда-то в область затылка, смазано, скользнув рукой по грубо расписанным тёмным волосам из того же холодного материала и возвращая голову в исходное положение- Чего хохочешь? Тебе не положено.
- Ну точно дура,- даже в приглушенном виде это звучало на удивление радостно- Я тебе не маска. Я са-мос-то-я-тель-ный.
Теперь уже смеялась и она, резко, с шелестом, шлёпнувшись мягкой спиной о покрытую зеленоватой краской стену. Неровная карандашная линия на круглом лице позволяла говорить свободно, но всему придавала нервный и язвительный оттенок. Потому грустила кукла зло, плакала зло, а вот теперь и смеялась не менее зло.
- Конечно. Человек настоящий, а тут от большого ума сидишь.
- Ты что же, не веришь мне?- можно было поклясться, что дурацкие голубые глаза светились бы сарказмом, если бы способны были на подобное выражение.
- Так ты же кукла. Как и я. Ясное дело не верю, кто из нас тут "са-мос-то-я-тель-ный"?
Она так и не разглядела момент, в который новая фигурка скользнула с края полки. Единым махом, без всякого видимого толчка, только край короткого бело-зеленого плаща задержался на долю секунды, а после и он исчез следом за хозяином.
Никто так и не поверил в то, что вины детей в случившемся не было. От звона они проснулись и по глупости кинулись к родителям, которые едва не избавились от упавшей фигурки, у которой под разлетевшейся чёрной маской вместо лица оказалась сероватая болванка с неестественно крупными, выпуклыми глазами, из которых уцелел только один, да и у того зрачок пошёл тонкими трещинами. По их мнению дети разбили пугающий подарок намеренно, и отбить треснувшую марионетку дедушка сумел только после громкого скандала, отголоски которого слышались даже в детской. А через несколько недель фарфоровую марионетку вернули обратно на полку. Маска сменилась человеческим лицом с широкими чертами, с ясным янтарём во взгляде, с пухлыми губами, растянутыми в широкую улыбку, и с едва заметными ямочками на щеках. Волосы, походившие раньше на сплошную буроватую коросту по краям головы, были переделаны в кудри и выкрашены тем же ярким тоном, что и новая пара глаз, отчего марионетка теперь больше походила то ли на героя простонародных сказок, то ли на вечных детей страсти из античных преданий. Странное дело, но улыбчивое лицо пугало детей куда больше замершего звероподобного выражения.
Игра наконец-то завершилась. Глубинного смысла сюжета дети, конечно, так и не поняли, но хоть что-то изменилось к лучшему. Кукла, возвращенная на полку тем же вечером, изменилась едва ли не сильнее, пусть никто и не пришивал ей новую голову. Имя куда ценнее и важнее внешности, именно в этом она упорно пыталась убедить нового друга, едва не скинув его вниз повторно за то, что гордое "Беатриче" он моментально превратил в короткое и неприятно звучащее "Беа". На любые же попытки возражать моментально и упорно менял тему, спрашивая с неизменно лукавым видом:
- Глупости это все. Скажи-ка лучше, не рассказывал ли я тебе о Наполи?

"Дети стащили у дедушки набор красок и придумали каждому цвету душу"

- Я тоже хочу улыбаться.
Они придумали себе новое развлечение, пока дети были гостили тетушки. Если столкнуть старые книги в углу комнаты, то падают они в виде удобной горки. Забираешься на крышу старого кукольного домика с покосившимися рамами пустых окон и скатываешься вниз, на мягкий ковёр. На ковре виден нелепый рисунок чересчур пестрого дерева, похожего на дуб и на гигантский клевер в равной степени, поверх которого- угольные наметки проходов между покоями. В покоях уже рассажены куклы-Сестры, обмотанные разноцветными нитками. Сидят не все, некоторым повезло меньше; к примеру, когда Бригелла скатывается с учебника изящной словесности к корням нарисованного растения, под его ногами жалобно хрустит глина чужой головы. Хозяйка головы ненадолго умерла, нитки из неё вытянули, а нескладное бледное тело швырнули под ковёр, чтобы она встречала своего Гостя по пути вниз. Теперь вот лежит там, похрустывает забавно и никак не протестует против того, что сверху на неё приземляются, треская светлые глаза из пустого мутного стекла и ослепляя их. Ей, по сути, пока что все равно. Большинство кукол начинает рано или поздно верить в игру искренне, и тогда мир вокруг для них пропадают. Живых, сознательных со временем остаётся все меньше. Сейчас вот были они, была пара деревянных болванчиков на окне, тихо шепчущихся между собой, была Дорогая Кукла, которую по строгому настоянию матери увезли с собой, и был доктор, собранный почти целиком из чужих обрезков и впитавший столько памяти, что начисто потерял свою. И, пожалуй, все на этом. С кем прикажете говорить двум нормальным людям в окружении тряпок и папье-маше? Вот и сдружились со временем, выдумывая новые и новые развлечения себе, чтобы не "закуклиться" в созданные другими миры. Теперь вот катались с книг и говорили, усевшись на крыше кукольного домика, болтали ногами и глядели на летнее солнце за окном. И тут такое вот заявление.
- Я тоже хочу улыбаться. Придумай что-нибудь, а?
Пальцы Бригеллы с тихим звяканьем коснулись тонкой карандашной черты. На светлом фарфоре остались мелкие крошки грифельной пудры. Что же тут придумаешь? Злая кукла она и есть злая, это так просто не сотрёшь. Разве что контраст можно подчеркнуть.
- Идём!
У них уже неплохо получалось перебираться по комнате, удерживая друг друга подальше от острых углов и долгих падений. С ковра вверх по обувным коробкам на спинку кровати, оттуда на подушку, оттуда на стол, где все ещё лежала раскрытая палитра со странным набором цветов. Перед отъездом дети готовили игру для них: раздали имена, голоса и сущности. О своих игрушках они заботились куда меньше, чем об этих сокровищах, стащенных из флигеля дедушки.
- Как думаешь, почему у них "пурпур" стал яростью?
Краску приходится наносить в несколько слоёв, чтобы цвет из аляповато-красного приобрёл насыщенный алый оттенок. Говорить было сложно, хотя кукла все же попыталась перекосить рот и выдать невразумительное "ммм", за что получила щелчок в область широкого лба.
- Риторический вопрос! Потому, что играть в романтику им не понравилось. Теперь все сюжеты куцые. Гляди, раздели всех донага, а что толку? Готов биться об заклад, что страсть выйдет целомудренной, нежность слюнявой, а забота навязчивой.
Карандашный след стал основой для контура губ. Узкие, с резкими чертами вместо идеальной пухлой чувственности, они окрасились кровавым багрянцем и одарили нелепо нарисованное лицо, курносое, с широкими глазами, животными нотками. Удивительно, как сменили несколько капель краски само выражение, уместив внутреннюю злобу в одной только улыбке, оскал под которой виден был невооруженным взглядом. Это, наверное, и отличало куклу от живого человека с янтарными вспышками вместо нервов и пурпурным, ослепляющим желанием жить. Потому и поцелуй вышел практически живым. Если закрыть глаза, то можно было вообразить человеческий жар вместо мягкой ткани и закруглённого фарфора, поверить в неласковые укусы и в стальной привкус крови вместо землистой краски.

"Детей почти две недели после исчезновения дедушки выставляли играть в сад, потому они играли в похороны"

Они отдыхали в центре деревянной сцены, залитой зелёным светом. Она сидела прямо, оперевшись руками на доски и скрестив ноги по-турецки, и глядела в темноту за потолочными балками. А он растянулся на удивительно тёплых по ночному времени подмостках, устроив голову на сложённых её ногах, так как невероятно устал стоять истуканом круглые сутки. Спина болела, и треснувший стержень на месте позвоночника скрипел и неумолимо крошился от каждого движения ещё с того момента, когда дети выгнули хрупкую фигурку и попытались вытянуть ей рёбра в прочную клетку. Никакой фарфор таких издевательств не вытерпит.
- Мне страшно тут,- она нервно дернула плечами, поправляя высокий золотистый воротник- Они перебьют нас всех.
- Ну и дура. Когда ты живой-то была, ⎌чтобы тебя убивать?
Тонкие её пальцы почти неуловимым движением ловят тяжёлые светлые кудри, сжав их и чуть дёрнув на себя. Чтобы не умничал.
- Легко тебе говорить! Засел тут с мертвецами, носа на улицу не высовываешь. А из меня все кровушку выпить хотят, все! Святой этой она позарез, доктор вон все руки иглами своими исколол.
- Чего ты, Аннушка, доктора нашего обижаешь? Он вон старается, спасает тут всех. Заел всех хуже чумы, а все равно но-о-осится.
Они смеются вместе. Нарочно громко, чтобы все мертвецы шутку оценили. Анна мурлычет почти про себя, слегка покачиваясь из стороны в сторону, напевает песенку из позапрошлой их игры, и Марк негромко подхватывает, отстукивая ритм белыми пальцами. "В Ноттингемшире самые глупые, глупые в мире были всегда доктора"...он и тогда не понял ничего, и теперь. В нитях путался до самого конца, а завтра, когда вновь ему все растолкуют, на них же и удавится.
Перед концом игры куклам всегда страшно. Кто-то признаётся, кто-то храбрится, но всех их разрушают неотвратимо с каждой новой историей, и живых все меньше. Болванчики-близнецы уже затихли, например. Одного из них от злости кинули в костёр и второй тут же замолчал, хотя раньше их было не унять. Дорогая Кукла, мамина любимица в тёмных одеждах, доживала последние формальные часы, в финале ей уже расписали собственный эшафот. Так что тот, кто не боялся теперь, был безумцем. А они- прямая противоположность безумцев. Чересчур разумные.
- Здесь скучно!- Марк поднимается с места, забыв про трость и ноющую боль, хлопает в ладоши, крикнув куда-то в пустоту закулисной машинерии- Где, дьявол вас раздери, музыка?!
Он снова утягивает подругу за собой, с силой перехватив мягкие запястья и кружа по сцене под и правда заигравшую откуда-то сверху музыку.
- Откуда тут джаз? Разве его уже изобрели?
- Плевать, изобрели или нет! У нас последняя ночь, завтра они снова решат неверно, и я хочу, чтобы все это место разнесли к дьяволу непременно под аккомпанемент джаза!
Они танцуют, забыв об окружающем времени. Скинув обувь, распустив одинаково золотые волосы, изгибаясь невозможно сильно и прижимаясь друг к другу чуть ближе чем полностью. Танцуют так, будто все ещё не окончена любимая игра в Караван, прерванная смертью всеобщего Бога, танцуют, и под ногами их трещат кости выложенных вокруг трупов, а слетевшая ткань раскрывает мертвенно-слепой взгляд безымянной девушки с надтреснутым лицом. Ни один из них не может существовать так, как сейчас, полулюдьми с трухой вместо души и чувств. Их общая стихия- карнавал, янтарные огни факелов на площади одноимённого Святого, пурпурный блеск крови на кинжале, который скрылся в руке убийцы под пёстрой маской, горящие угли вместо пола и душное летнее небо вместо деревянных сводов. Куклы не способны любить, но страсть разделить им дозволено, и нити вокруг рук и шей лопаются на короткие мгновения бешеной пляски с громким звоном. И все повторялось вновь, она рисовала на лице подаренную карминную улыбку, а он рассказывал ей сказки о далёкой своей родине, о до черноты глубоком море, о запахе апельсинов на вечных субботник рынках, о людях с золотыми от солнца телами и углями чёрных глаз, о языке, созданном для эмоций и о песнях, в которых неизменно обрывки сердца. И плевать на то, что от рождения и до появления в детской он видел только нутро упаковочной коробки. Кто же портит такими мелочами хорошую историю?

"Дети выросли, и игрушки оказались предоставлены сами себе"

Они сидят за столиком, а саксофон в динамиках хрипит о своём счастье. На ней чужое платье, стоящее в сотни раз больше, чем может позволить себе певица-самоучка, и слишком яркая помада. Она отправляется ночами плясать не слово в надежде отыскать настолько богатого идиота, чтобы никогда больше не заботиться о душащих рутинных обязанностях. У него чуть дрожат руки и лихорадочно расширены зрачки, он круглые сутки пляшет рядом, пробуя новый яд каждый вечер и потерявшись в кислотных галлюцинациях. Он наплевал на боль в спине и на безликое "не больше месяца", на бесполезную терапию и на жизнь в течение лишних двух дней скорченным облысевшим уродом. Они не любят друг друга, но поймать за чешуйчатый хвост непередаваемое ощущение карнавала уродов могут только слившись в самом приятном из танцев, и потому каждый раз клянутся друг другу в обожании. Эта ложь- панацея для тех, кто не станет душевнобольным за отсутствием объекта для болезни.
- Нет,- она наклоняется вперёд с тем же видом заговорщицы- Пожалуй, здесь ты мне ещё не рассказывал о Наполи.

@темы: гет, Тургор, Мор (Утопия), Spring Festival, G-PG, мини

URL
Комментарии
2016-04-01 в 17:29 

Ламира
То, как переходят друг в друга отсылки и аллюзии - офигенно. Просто нечто.

2016-04-15 в 22:38 

Caelibem
I smell sex and candy. I hate being Willy Wonka's roommate.
Текст тяжелый для восприятия, но задумка, боже, задумка просто офигенная :nechto:
Теперь уже, когда огласили авторов, хочу сказать, что у тебя вообще все задумки офигенные : D

2016-04-26 в 01:22 

Пьяный Утопист
.P. ET .A. GEMINI
Вот я, который добрался до комментариев в доме, который построил Джек

Ламира, спасибо большое) вы бы знали, как меня радует то, что хоть кто-то нашёл мои отсылки к Ледорубам и не только.

Caelibem, если ты вообще хоть что-то понял в моем бессвязном бреду имени одиннадцати ночи перед дедлайном- честь тебе и хвала) и да, спасибо большое, что оценил и это странное восприятие Марка тоже

     

Ice-Pick Lodge Fandom

главная