Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
22:35 

Мириамель
true neutral
Тоже с ФБ. С иллюстрациями Шайдис. :heart: Причём тут есть ещё две, которые на ФБ не выкладывались.

Название: Весеннее равноденствие
Автор: Мириамель
Иллюстратор: Shaidis
Беты: Neon_lights, Sagrim-Ur
Фандом: Мор (Утопия)
Пейринг/Персонажи: чуть-чуть Артемий Бурах/Даниил Данковский, Пётр Стаматин, Аглая Лилич, Каины
Размер: макси, 16 тыс. слов
Категория: слэш
Жанр: хоррор, дарк, драма
Рейтинг: PG-13
Иллюстрации: Призраки прошлого, Побег, Многогранник, Незнакомка, Сказать было нечего, Дневник Исидора, Собиратели трав
Краткое содержание: Исполнив свою роль, Самозванка сошла со сцены. Смиренников больше нет — равновесие трёх сил нарушено. На смену ему пришло противостояние Алой и Белой Хозяек. Опасное, неустойчивое равновесие.
Предупреждения: ООС, смерть второстепенных персонажей. AU: вольная вариация на тему последствий фин_смирен.
Дополнительно: Написано для fandom Horror Games 2016.

1.
У лестницы в небо — той, что в «Ребре», — Петра не было: сегодня её избрали для своих игр дети, а детей Пётр не терпел.
Их было много, и они молчали.
В Столице детей наряжали в яркое, в Столице они играли шумно, часто плакали и смеялись. Здесь их одежду шили из тех же практичных материалов, что и одежду взрослых, и вели себя они так же серьёзно. Теперь, по прошествии полугода, Даниил умел заметить, что серьёзность их иного толка, чем игрушечная серьёзность детей из Столицы. В ней не замечалось нарочитости, подражания солидности взрослых, поэтому Даниилу в мысли не приходило подыграть, состроить такую же торжественную физиономию и поддержать разговор с театральностью, уместной в беседе с обычными детьми. Серьёзность этих детей была настоящей и соразмерной их жизненному опыту.
Даниил остановился в некотором отдалении от забора, не мешая, но наблюдая.
Дети встали полукругом — с основанием лестницы в центре. Из карманов показалась буханка хлеба и бутылка с белым содержимым. Невозможно, чтобы они собирались перекусить — с такими церемониями и с такими лицами. И верно: дети уложили еду и молоко у первой ступени, постояли так же молча — и разошлись. За всё время они не произнесли ни слова, ни разу не взглянули друг на друга, да и на Даниила покосилась лишь самая маленькая девочка — кратко, внимательно и спокойно.
С несколько минут Даниил смотрел на дары, уложенные у гранитного подножья лестницы будто у могильной плиты. Затем — здесь ждать больше нечего — направился к Петру, хоть и не рассчитывал, что из их разговора выйдет больше толка, чем из предыдущих.
Ничего весёлого наблюдать, как Пётр травит себе душу, забравшись на верхнюю площадку и слушая плач давно умерших детей. Но и живые дети с их молчаливыми играми радости принесли немного. Мало ли у Петра причин остаться сегодня дома? Но мысли сами собой клонились к мрачным предположениям. Против воли представлялся бездыханный Пётр — то ли допился наконец до смерти, то ли удавился от безнадёжности. Даниил давно боялся подобного исхода и в редкий день не готовился к тому, что в глубине души считал неизбежным.
Проклятый город. Несколько месяцев — и рационального человека начинают посещать зловещие видения. Что говорить о прочих, тех, кто обладал менее крепким рассудком и подвергался тлетворному влиянию годами!..
Начинался март. Весна — время пробуждения, время рождения чего-то нового, если верить поэтам. Здесь и сейчас Даниил не чувствовал ничего, что походило бы на новое начало. Световой день прибывал, но в сердце всё не кончалась осень и вместе с ней длилась ремиссия города — ремиссия, которую невозможно было не покривив душой назвать подлинным выздоровлением.
Тяжело нависали плотные тучи, готовились пролиться на степь и на город. Под ногами чавкала слякоть. Даниил не пытался стряхнуть её с ботинок.
Когда он свернул с набережной Жилки, чтобы углубиться в «Кожевенный», у дома Петра ему привиделась фигура в пальто с поднятым воротником. Она направилась было навстречу Даниилу, но передумала: замерла на миг, а затем устремилась прочь с тем, чтобы раствориться среди зарослей чертополоха на задворках.
Лица разглядеть не удалось, но приметилось что-то характерное в фигуре или, может быть, в походке — такое, что навело на подозрение, будто навещала Петра женщина. Тут бы ободриться, порадоваться, что друг против обыкновения занялся чем-то простым и приземлённым, возможно даже телесным. Но легче не стало. Мозг распознал во встреченной фигуре даму, но не успокоился на этом. Что-то грызло душу, шептало, что в глубине подсознания таятся сведения, которые лишат покоя, если удастся поднять их к свету. Но что это? Мысль дразнила, ускользала; раздосадованный, Даниил ускорил шаг и едва не взлетел на третий этаж, страшась того, что может обнаружить в мастерской.
Пётр был жив.
— Неужели решил поработать? — с улыбкой, нарочито бодро спросил Даниил. — Или, может быть, заняться чем-то поинтереснее?
С таким фальшивым настроем он мог бы подойти к постели неизлечимо больного.
— Я ждал её, я никому не позволял себя увести. Меня звала за собой людоедка с костяными ногами, меня тянула на дно дама за зелёной вуалью, ко мне простирала карающую длань инквизитор... Я хранил верность ей одной, её одну ждал и не смел представить, что... Преданность да будет вознаграждена, она пришла ко мне... взяла за руку, обещала отвести к вратам, за которые шагнула так давно...
Пётр говорил медленно, нараспев, не поворачивая к гостю головы. Даниил привык к его пространным речам, путаным, когда Пётр бывал пьян вином или твирином. Сперва казалось, что в нестройных мыслях кроется смысл, нужно только настроиться на ту же частоту, и тогда откроется новая истина. Но с течением времени всё крепла убеждённость, что смысла там не больше, чем в картинах шизофреника — не лишённых своеобразной эстетики, но едва ли способных растолковать зрителю что-либо помимо тьмы, снедающей художника.
Однажды Даниил поймёт, что больше не желает видеться с человеком, чей разум прошёл точку невозврата. Этот день становился всё ближе, его подталкивали навстречу вроде бы маленькие события: беспокойство из-за того, что Пётр не пришёл к лестнице в небо; воображение, растревоженное пародией на поминальный обряд; незнакомка, зацепившая что-то на дне подсознания. Даниил не знал, на сколько хватит его надежды прежде, чем она окончательно истает.
Даниил не слушал, о чём толковал Пётр, и вернулся к его речам, только когда тот заговорил громче и вдохновеннее:
— …верю, не смею не верить ей, подлостью было бы, подлостью даже для меня не поверить теперь, когда сама она… — Пётр выдохнул и посмотрел наконец Даниилу в глаза. — Мне страшно, брат. Пойдём вместе со мной.
Идти куда угодно — лучше, чем стоять в тусклой, пропахшей твирином комнате. Даниил не спрашивая последовал за Петром. Тот кутался в плащ, его трясло от ветра и нервного потрясения. «Она обещала... Она сказала...» — бормотал он и только заходился в жутковатом смехе, когда Даниил спрашивал, о ком идёт речь. Гостья представлялась всё более мрачным персонажем, и как ни старался Даниил убедить себя, что он всего лишь поддался мистическому настрою, родному для этого города, тревога не отступала, напротив, всё глубже впивалась когтями в его душу. «Шабнак? Вздор! И я могу это доказать».
Он едва не начал перечислять аргументы в пользу того, что песчанка вернуться никак не могла, но вовремя себя остановил. После всего пережитого его взыскательный разум больше не довольствовался такими простыми путями. Он требовал не только доказательств того положения, которое Даниил хотел показать истинным. Перед этим он требовал доказательств того, что сам продолжает оставаться исправным логическим инструментом.
Что его не отравило безумие.
Из этого лабиринта Даниил ещё не нашёл выхода: ни он сам, ни кто бы то ни было из этого пропитанного лихорадочным безумием города не сумел бы строго и однозначно показать, что Даниил не сошёл с ума. Он никому бы здесь не поверил. А те, кому он мог бы поручить вынести суждение о здравости своего рассудка — его верные соратники, его любимые друзья — разъехались из Столицы, рассредоточились, выжидая, когда гнев Властей утихнет, а строгий взгляд посмотрит в сторону кого-то ещё.
…Закапал наконец дождь — мучительно, скупо, как слишком долго сдерживаемые слёзы. Даниил поднял к нему лицо, но влага не принесла облегчения.
Они остановились у лестницы в небо — той, что в «Ребре». Где же ещё? Она не отпускала Петра, высасывала из него силы и разум, а теперь, боялся Даниил, породила вспышку, которая хорошо если не станет последней.
— Выше, нужно забраться на самый верх!..
— С ума сошёл? Мы свернём шеи!
— Ты не понимаешь, брат. Ты ничего не понимаешь и ни во что не веришь. Но я тебя прошу.
По лицу Петра стекали потоки разошедшегося дождь, грязные спутанные пряди волос лезли в лицо, и он не пытался их отбросить.
— Прошу тебя — поднимись со мной! Так страшно, нет сил в одиночку столкнуться с тем, что меня там ждёт.
— Ты сто раз уже поднимался туда! В дождь-то зачем лезть?
Вместо ответа Пётр сжал его руку ледяными, мокрыми от дождя пальцами. Исчерченные полопавшимися сосудами, с суженными в точки от твирина зрачками, его глаза смотрели отчаянно и безумно. Даниил молчал, но Пётр, кажется, почувствовал, что его решимость не пустить наверх дрогнула. Он повернулся и направился к ступеням.
Даниил следовал за ним, отставая лишь на шаг. Он приподнял руки, готовый подхватить Петра, когда тот оступится или поскользнётся.
Осенью, в один из сухих дней, Даниил уже залезал на верхнюю площадку и не припоминал, чтобы лестница показалась ему такой узкой, ступени — такими скользкими, пролёты — такими высокими, а земля внизу — такой каменистой. Зато он хорошо помнил безудержный детский плач. В отличие от Петра, Даниил не питал к детям особенной нелюбви, а как человек гуманистических взглядов испытывал отвращения перед любыми бессмысленными страданиями. Ему становилось не по себе каждый раз, когда он представлял души, застрявшие в творениях Петра, не способные прекратить мучительную агонию ни исцелением, ни окончательной смертью.
Они поднялись так высоко, что, упади один из них, переломов не избежать. Даниил крепко упирался ногами в гранит, но не мог поручиться, что из этого выйдет хоть немного толку, случись Петру оступиться.
...Сперва Даниил подумал, что вернулись дети, которых он видел часом ранее, но теперь отчего-то в другом настроении, — вернулись радостные, готовые играть днями напролёт. Бред — Даниил понял это сразу. Но всё-таки первая мелькнувшая мысль была именно о тех детях. А затем он осознал, что смех и радостные вопли доносятся не снизу, а сверху, с той площадки, откуда прежде раздавались горькие рыдания.
Петр заплакал. Он тяжело рухнул на площадку, прислонился спиной к случайно оказавшемуся рядом обломку стены и зажал обеими руками рот. Тряслись плечи, из-под ладоней вырывались странные звуки, мало похожие на обычные человеческие всхлипывания. Даниил поколебался немного и всё-таки сел рядом, на мокрую плиту, холодную даже сквозь плащ и тёплые брюки, и приобнял Петра.
Успокоился тот лишь когда у Даниила занемели ноги, а сам он продрог так, что непрерывно трясся. Когда Пётр поднял голову, его лицо — пускай опухшее, пускай красное от слёз, твирина и ветра — обрело умиротворение, какое Даниил никогда не видел на нём прежде. Стоило рисковать разбиться от падения, стоило мёрзнуть под дождём, чтобы вернуть человеку согласие с самим собой.
По крайней мере, Даниил был уверен, что когда он сам переоденется в сухое, отогреется и выздоровеет от простуды, то непременно решит, что оно того стоило.
— Я сомневался, я не верил — недостойный!.. — но она сдержала обещание, — прошептал Пётр. — Теперь моя очередь.
— Кто — она? — на этот раз Даниил спросил без особенного любопытства, скорее на будущее, предполагая, что впоследствии ему это будет очень интересно. Но прямо сейчас он не испытал досады, когда Петр вместо того, чтобы ответить, вскочил и направился к ступенькам, ведущим вниз.
— Поторопись, брат, я больше не намерен ждать.
— Нам не пришлось бы ждать, если бы ты не проторчал там полчаса. Да подожди же! За тобой не угнаться.
Они всё-таки сорвались — на середине самой нижней лестницы, с высоты, которая могла навредить только в случае особенного невезения. Даниил, всё ещё находясь настороже, успел ухватить Петра за полу плаща, и полетели вниз они вместе — в глубокую глиняную лужу.
Даниил, чертыхаясь, выбрался из светло-коричневого месива и принялся приводить себя в порядок. Дождя оказалось недостаточно, чтобы смыть с кожаного плаща липкую глину, и пришлось извести последние остатки снега — слежалые, твёрдые, но не слишком грязные, — чтобы вернуть плащу хоть какое-то подобие чистоты. О том, чтобы привести в порядок брюки, не могло быть и речи, и даже глиняные брызги, застрявшие в волосах, оказалось не так просто вычистить.
Даниил так рьяно досадовал, в какое чучело превратился, что не заметил, как остался один. Только смирившись с тем, что сделал всё возможное, он повернулся в ту сторону, где ожидал увидеть Петра. Его там не было.
Не оказалось его и дома. Там удалось лишь обсохнуть и задуматься над тем, что очень уж много времени и душевных сил стала отнимать суета по поводу благополучия Петра.
Полгода назад, когда стало ясно, что придётся остаться в этом городе, Даниил решил отдать себя делу утопистов, раз «Танатика» ушла в подполье и на неясный срок заморозила свои прожекты. Весь пыл, который больше некуда было приложить, он намеревался направить в новое русло.
Но его не приняли как полноправного участника. Каины замкнулись в «Горнах», на порог пускали, но не дальше, а по мёртвым глазам Марии ясно читалось, что она утратила мечты и о грандиозных начинаниях, и о собственном величии. Младший Влад, который намеревался сделать всё, что бы она ему ни указала, маялся без внимания и без дела. А Стаматины... То, что творилось в душе Петра, разрушало не только его самого: Андрей не первую неделю пил по-чёрному, не показывался на свет и знать не желал ничего о брате. Даниил пытался поговорить с ним, побудить вернуться к тому, от чего отвратил братьев твирин. Но разговор вышел неудачным, и Даниил радовался, что ушёл на своих двоих.
Утопию лихорадило в летаргическом сне. Сперва представлялось, что столь медленное умирание можно обратить вспять, что есть возможность расшевелить тех, кто утратил волю к творчеству. Даниилу представлялось, что уж это он умеет. Вспомнить хоть, как он создал «Танатику» и увлёк учёных в едином порыве, как запущенная им машина работала гладко и хорошо, и если бы не Власти… Теперь же Власти — не помеха, теперь самое время повторить то, что так хорошо удалось пять лет назад. Так рассуждал Даниил осенью. Но с каждым днём вера угасала, и на её место наползала пустота.
Нужно цепляться к жизни за другие крючочки, если Даниил не хочет кончить так же, как утописты. Теперь это решено окончательно.
Он надел просохшие пальто и ботинки, выглянул в окно и, убедившись, что уже наступили сумерки, собрался уйти, на этот раз не уверенный, что когда-либо вернётся под эту крышу. Но едва он сделал шаг к выходу, как на лестнице раздались шаги.
В комнату вошёл Петр. Он коротко кивнул Даниилу и, подойдя к столу, принялся перебирать лежащие на нём бумаги. Он переставил на пол пустые бутылки, отложил в сторону некоторые заметки, зато другие проглядел, сосредоточенно сдвинув брови, и сложил в аккуратную стопку. После этого он методично изучил все листы, скопившиеся на полу, под кроватью или за шкафом, также отобрал среди них несколько и, сунув под мышку пухлую стопку, направился к выходу. На пороге он обернулся к Даниилу, снова кивнул ему и сказал:
— Удачно вышло, что ты не уехал.
Даниил слишком опешил от новых повадок, от скупых и точных движений, от чёткой и внятной речи, чтобы вовремя ответить. Когда он пришёл в себя, Пётр скрылся из вида. Даниил бросился вслед за ним, сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки, и, оказавшись под открытым небом, успел увидеть Петра, удаляющегося в сторону Жилки. Под руку его держала дама, очень похожая на ту, что несколькими часами ранее навещала его. Они шагали неторопливо, со спокойным достоинством, едва ли не торжественно, будто хозяева города. Не составит труда их догнать. Даниил устремился вслед. Дойдя до моста, они остановились и, обменявшись сдержанным поцелуем, обернулись.
Когда Даниил встретился с ними взглядом, его замутило — вдруг и без видимой причины, будто его околдовали.
В голове запульсировало, сердце застучало отчаянно, с перебоями, во рту стало сухо и горько, задрожали руки и ноги, на спине выступил липкий пот. Даниил вцепился в мокрую чугунную ограду и, упершись лбом в шершавый гранитный столб, постарался перевести дух.
Он потерял счёт времени и не мог сказать, когда вернулся к жизни. Он снова чувствовал себя здоровым человеком, только частый пульс, сбившееся дыхание и промокшая насквозь рубашка напоминали о приступе. Он пытался вспомнить лицо незнакомки, но не мог, оно ускользало из памяти, оставляя за собой лишь гнетущую тревогу.
Едва отдышавшись, Даниил бросился на поиски Петра и его спутницы, но сколько ни рыскал по «Кожевенному» и «Ребру», так и не вышел на их след.
Он рассердился, что целый день бесцельно метался по городу — гонялся за пропащим человеком, будто встревоженная наседка. Достаточно! Пора вспомнить о чувстве собственного достоинства.

2.
«Удачно вышло, что ты не уехал», — едва уловимо доносится из-за спины шёпот. Лениво шевелится душный воздух, нежно прикасается к затылку, и кожа покрывается мурашками. «Удачно вышло, что ты не уехал», — холодное дыхание щекочет уши, шевелит волосы. Даниил оборачивается, но сзади никого, только собирается дождём тяжёлый осенний воздух.
Темно, однако фонари не горят — чернеют на фоне фиолетового неба бесполезными силуэтами. Вдали высится огромное здание, и никак не получается разобрать, Бойни это, от которых стоит держаться подальше, или Станция — врата, через которые можно вернуться в свой мир, в Столицу, в «Танатику» и в прошлое. Даниил не знает, бежать к громаде или от неё. Он оглядывается по сторонам, надеется узнать привычные уже кварталы, зацепиться хоть за что-то, нащупать хоть какую-то определённость и понять, что делать дальше. Но вокруг пусто, словно город стёрли с лица степи.
«Удачно вышло, что ты не уехал», — повторяет невидимка, но теперь его прохладному спокойному тону вторит другой — бормотание на неизвестном языке, торопливое и полное сдержанных, но отчётливо читаемых страстей. Надежда — вот что чувствует Даниил, и когда он снова оборачивается, то второй голос обретает плоть: это Исидор Бурах, куда более старый, чем запомнил его Даниил. Он одет не в дешёвый костюм, как в Столице, а в кожаные, украшенные бахромой штаны и расшитую бусинами куртку, в его длинных волосах змеятся несколько косичек с вплетёнными перьями, и он удивительно походит на иллюстрации, которые печатают в журналах о путешествиях. Исидор бормочет себе под нос что-то, что Даниил не сомневаясь воспринимает как степной заговор, и не отрывает взгляда от Боен — или Станции.
Проснулся Даниил растревоженным и недовольным, покрытым испариной и с часто колотящимся сердцем, не понимая, отчего ему приснился человек, которого он видел-то один раз в жизни. Он повернул голову и посмотрел на Артемия. Тот всегда спал неподвижно, до пробуждения оставаясь в том же положении, в каком уснул с вечера. Зная, что он всё равно не проснётся до утра, Даниил не стремился переводить дыхание потише и поосторожнее ворочаться в попытках найти удобное положение. Но сколько он ни крутился, словно устраивающийся на ночлег пёс, ему не удавалось выбросить из головы Исидора. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором вставал опустевший туманный город, только теперь голоса — Исидора и тот холодный шёпот — не были единственными звуками. Свистел ветер в рассохшихся рамах, шуршали под полом мыши, где-то далеко, на грани слышимости, взвывала собака, — и поскрипывали половицы.
Поняв, что не уснёт, Даниил выбрался из кровати, завернулся в одеяло и побрёл в комнату, где Исидор Бурах держал свою немудрёную библиотеку и которую Даниил вот уже скоро три месяца как называл — про себя — своим кабинетом несмотря даже на бычий череп на стене.
Книги, что выписывал Исидор из Столицы, Даниила не интересовали. Устаревшие научные публикации или справочники, полезные при случае, но не подходящие для того, чтобы скоротать бессонную ночь. Можно бы разобрать собственные заметки, которые Даниилу удалось спасти от Властей. Столько месяцев собирался, и всё никак не доставало духа. Может быть, сейчас... но взгляд упал на дневники Исидора, и заметки по танатологии снова остались нетронуты.
Об этих дневниках столько споров было с Сабуровым. Пришлось произнести много слов, чтобы их забрать. Но оно того стоило: одной тетради оказалось довольно, чтобы склонить Гаруспика на свою сторону. Остальные тетради Даниил придержал, чтобы в случае надобности использовать их как аргументы. Но этого не потребовалось: промелькнувшая между ними искра сделала ненужными подобные манипуляции. Даниил отдал, конечно, Артемию остальные тетради. Как только вспомнил о них. Это случилось лишь после окончания мора, да и то не сразу. Интересно, прочёл ли их Артемий? У Даниила так и не дошли руки.
Он распахнул окно, впуская прохладный воздух, — благо насекомые ещё не пробудились от зимней спячки, — и зажёг старую газовую лампу. У Каиных и Ольгимских имелись калильные лампы, до Исидора же такие новшества не дошли. Как выдерживали его старые глаза такой тусклый свет? Даниилу приходилось напрягать зрение, чтобы разбирать исписанные мелким почерком страницы.
Даниил был самолюбив не меньше прочих, а может, и поболее, и скользя по строчкам, он — без особенного пока интереса — отметил, что Исидор его не упоминал, хотя и мог бы: они обменивались письмами не так уж редко и беседы вели содержательные.
До рассвета оставалось несколько часов. Даниил ожидал, что они будут тянуться и тянуться, и обстоятельные конспекты мертвеца едва ли сумеют их скрасить. Но вышло иначе. Первые страницы он пролистал лениво, не вчитывался в детали, а лишь впитывал общий тон дневника, получая эстетическое удовольствие от самобытного стиля. Возможно, именно отрешённость помогла ему почувствовать нечто, что ускользнуло бы от более дотошного взгляда.
Полотна некоторых современных художников-экспериментаторов следует рассматривать только со значительного расстояния. Если любоваться вблизи, не увидишь ничего, кроме цветных пятен. Чтобы они сложились в целое и явили замысел автора, необходимо охватить полотно целиком. То же произошло и с чтением дневника. С каждой перевёрнутой страницей крепло ощущение, будто между строк проступает зловещее послание, смысл, не заложенный ни в какой конкретной записи.
Первым делом Даниил предположил, что ему это почудилось. Причин тому хватило: и таинственная гостья Петра, и метаморфоза лестницы в небо, и тревожный сон, и гудящая от бессонницы голова — всё это настраивало Даниила на несвойственный ему лад. Он сдвинул брови, потёр лоб и постарался не думать о почудившемся. Но видение не отступало. С каждым прочитанным словом всё отчётливее становилось ощущение, что невинные, казалось бы, поступки Исидора имели недобрую подоплёку.
Может быть, у Даниила произошло озарение, а может быть, усталый мозг решил напугать сам себя.
Верный научному способу познания, Даниил отложил на время недочитанный дневник и, прикрыв глаза, подумал о том, чего следует ожидать от следующих, ещё не прочитанных записей, если его догадка окажется верна. Только сформулировав гипотезу и критерии её проверки, Даниил перешёл к следующей странице.
Он не заметил, как рассвело, как за окном начали раздаваться голоса горожан. Дочитав последнюю тетрадь, он обнаружил, что она заканчивается сентябрём. Расцветала твирь, воздух тяжелел день ото дня, но опасения Исидора оставались ещё неясными предчувствиями. Мор начнётся через месяц.
Даниил обшарил кабинет, но не нашёл недостающую часть. Он был уверен, что Сабуров отдал ему все дневники. Значит, либо последнюю тетрадь взял Артемий, либо... либо Даниил обронил её в день, который не любил вспоминать, и она находится там, куда он не намеревался возвращаться.
Отворилась дверь, вошёл Артемий, взъерошенный после сна и ещё не одетый. Не произнеся ни слова, он, заложив пальцем место, где читал сейчас Даниил, взял у него тетрадь и взглянул на обложку. Пролистнув несколько страниц, пожал плечами и так же молча отдал дневник, не забыв раскрыть на записи, на которой остановился Даниил.
— Не видел последнюю часть? — спросил тот.
— Нет. Она не с остальными?
— Я тоже так подумал, но увы, её здесь нет. А прочие тетради, — Даниил провёл рукой над разложенными по столешнице дневниками, — читал?
Артемий неопределённо буркнул в ответ и направился было из кабинета, но остановился, когда Даниил произнёс ему вслед:
— У меня только сейчас дошли руки. Конечно, давно следовало изучить их как следует, это бесценное свидетельство. — В ответ не раздалось ни звука, и Даниил продолжил: — Я прискорбно мало знал твоего отца. Скажи, вы много общались в последние годы?
— Я жил в Столице, отец — здесь.
— Вы могли переписываться.
— Могли. — Артемий ухмыльнулся половиной рта. — Мы могли переписываться, могли увидеться перед его смертью, могли загодя предугадать вторую вспышку и подавить её в зародыше.
— Иногда я задаюсь вопросом, не странно ли, что Исидор пригласил меня ровно накануне второй вспышки.
— Он ничего о ней не писал?
— Ни слова, только о Симоне-долгожителе и о надеждах, что тот поможет в моих… изысканиях.
— Долго собирался?
— Приехал сразу. В Столице уже нечего было ждать… я схватился бы за первую подвернувшуюся соломинку. Я приехал сразу, а значит, Исидор написал и мне, и тебе едва ли не одновременно.
— Первые два письма ко мне задержались. Получив третье, я выдвинулся немедля.
— Выходит, мне он писал уже после того, как позвал тебя вернуться. Следовательно, обращаясь ко мне, Исидор уже предчувствовал вторую вспышку.
Повисло молчание. Даниил не ждал серьёзных опровержений: размышляя в одиночестве, он достаточное время потратил на то, чтобы опровергнуть своё предположение. Слишком невероятно, чтобы Артемий сходу придумал возражение, которое ещё не приходило Даниилу в голову.
— Он предчувствовал вторую вспышку и ни словом о ней не упомянул. Тебе не кажется это… странным?
Даниил вскочил и принялся мерить шагами комнату. Пока мысли оставались мыслями, они казались куда более убедительными, чем теперь, когда он вот-вот собирался произнести их вслух. Он и прежде сталкивался с таким эффектом: когда впервые делился с товарищами своими предположениями, как можно отогнать смерть. Тогда он сумел убедить, сумеет и сейчас. Нужно лишь найти правильные слова.
— После первой вспышки Исидора часто размышлял о песчанке. Эти страницы неизменно пронизаны чувством вины. Он перечисляет рецепты, рассуждает о мерах, которые необходимо принять, когда болезнь вернётся. Он продумывает, каким образом обеспечить карантин, как избавляться от тел. Попади эти страницы вовремя в нужные руки, всё могло бы сложиться иначе. Столько спасённых жизней! Но он никому их не показывал. Ты не задумывался, почему? Это необъяснимо, если принимать во внимание лишь надвигающийся мор. Твой отец не был сумасшедшим. Не был он и злонамерен. Значит, должна быть какая-то причина, которая помешала трубить об угрозе на каждом углу. Что-то, о чём мы не имели представления, неизвестный фактор. Ночью я листал его дневник. Вина, которая кричит с каждой страницы… Приглашение, которое он выслал мне… За всем этим должно стоять…
— Достаточно.
— Что?..
— Больше ни слова. Я не желаю слушать, как ты рассуждаешь о том, что тебя не касается.
Лицо Артемия застыло маской совершенного спокойствия, лицевые мускулы оставались расслабленными, глаза смотрели прямо и так, что невозможно было прочитать их выражение. Размеренно вздымалась грудь в такт дыханию, бездвижно свисали руки.
На миг Даниилу показалось, что тот, с кем он делил дом и постель, обернулся нечеловеческим существом: настолько неестественно было угадать едва сдерживаемый гнев, когда отсутствовали все признаки, которые демонстрировали прочие люди. Но жуткий миг прошёл. Пусть Артемий степняк, однако он был разумным человеком, с которым возможно, даже приятно иметь дело. Виновата лишь жуткая метаморфоза Петра, бессонная ночь и гнетущее впечатление, которые оставили после себя записки Исидора.
— Я понимаю твоё раздражение, — проговорил Даниил по возможности легко и доброжелательно. — Ты имеешь все основания считать, что я лезу не в своё дело. Но если моё подозрение верно хотя бы отчасти, то произошедшее касается всех. Прошу об одном: выслушай и допусти хотя бы теоретическую возможность, что твой отец…
— Замолчи.
— Ты же не…
— Не заставляй повторять в третий раз.
Даниил стиснул зубы.
— В третий раз не понадобится.
Он пожалел, что не оделся перед тем, как подняться в библиотеку. Невозможно не чувствовать себя донельзя нелепо, с оскорблённым видом кутаясь в одеяло. Хорошо, Артемий не пошёл следом: не пришлось чувствовать спиной сверлящий взгляд.
Даниил проголодался, но сейчас у него не было никакого желания видеть Артемия, поэтому он оделся, накинул плащ и вышел наружу. Злость на то, что ему не позволили высказаться, никак не отступала, и на её волне Даниил решился вернуться туда, где, как он подозревал, осталась последняя тетрадь с записями Исидора.
Последние полгода Даниил старался не ходить мимо «Створок», — и мимо Собора тоже, — чтобы зря не тревожить душу. Теперь, когда он твёрдо шагал к «Омуту», мысли и воспоминания, которых он так долго избегал, всё-таки захватили его.
Хорошо, что он не выбросил ключ от входной двери и даже не снял его со связки, которую всегда держал при себе. Его отсутствие сослужило бы предлогом не заходить в пустой дом.
В «Омуте» пахло застоявшимся воздухом, сыростью, плесенью и мышами. Запылённые стёкла пропускали свет неохотно; в комнате царил полумрак, но он мало походил на тот, что создавала вечерами Ева, когда бывала в игривом настроении. Даниил помнил, что лестница скрипела под ногами, но не узнал звук, будто он тоже необратимо изменился.
Второй этаж выглядел так, как и должен был выглядеть — словно его оставили в спешке и собирались вернуться. Только запах и слой пыли возводили стеклянную стену между теперешним Даниилом и тем, что торопился на Совет.
Чтобы найти тетрадь, нельзя было закрыть глаза и уберечь себя от воспоминаний, которые наплывали при виде каждого предмета. Даниил перебирал сваленные на столе бумаги и пробирки и словно наяву чувствовал тяжёлую головную боль от цветущей твири, боль в желудке — от бесконечных горстей антибиотиков, боль в глазах — от ночей, проведённых над микроскопом.
На столе дневник не нашёлся, и Даниил прошёл в другую часть комнаты. Первым делом ему в глаза бросился лист бумаги — белое пятно на покрывале. На нём лежал ровный слой пыли, такой же, как на столе и на комоде. Он сразу узнал чёткий почерк, которым были выведены несколько коротких строк:

Уезжайте. Так скоро, как прочтёте это письмо — угоните поезд, если потребуется, но не смейте оставаться в этом городе ни одного лишнего часа.
Я уеду тоже. Меня ждёт плаха, но я предпочту взойти на эшафот, а не помогать в трудах моей сестрице.
А.Л.

После совета Даниил ни разу не спал в этой постели, и письмо ждало его полгода. Прочти он это предостережение сразу, вернее всего поверил бы Аглае. Может быть, не в тот же миг. Но несколько дней спустя, после противной кропотливой работы, что последовала за Советом, — поверил бы. После бессонных ночей, тяжёлого запаха крови и стонов умирающих: тех, кто ждал и не дождался своей порции, и тех, кто добровольно лёг под нож.
Помогая исцелить город, Даниил ждал одного: когда рассчитается с обязательствами и с очищенной совестью уедет в Столицу, куда звал его не только долг, но и сердце. Сейчас Даниилу было смешно от себя прежнего: пока не закончилась эпидемия, он ни разу не вспомнил, что при первой же встрече Аглая Лилич сообщила ему, что «Танатики» больше нет. Он выбрал ей не поверить. И, похоже, выбрал не разумом, а всей своей сущностью и ни секунды не сомневался, что в Столице его ждёт то, что он там оставил.
Только получив несколько писем с ближайшим после окончания мора поездом, Даниил убедился, что Аглая его не обманула.
Даниил поёжился. Он так и не имел шанса объясниться с ней. Её увезли с правительственным эскортом, и после сложно было пройти даже пару кварталов без того, чтобы не услышать, как горожане обсуждают её судьбу.
Даниил снова сложил письмо вчетверо и спрятал во внутренний карман. Он продолжил поиски дневника Исидора, и, пока не нашёл за тумбочкой, его преследовали два женских призрака.
Заперев «Омут», Даниил вяло побрёл вдоль набережной. Он вытеснил новость Аглаи о том, что «Танатика» разрушена. Сейчас ему стало стыдно за себя, за то, что проявил слабость и вместо того, чтобы проанализировать услышанное, задвинул на задворки подсознания. Недостойное поведение. Следует впредь воздержаться от подобного.
Погружённый в недовольство собой, Даниил не смотрел по сторонам и не прислушивался к уличным разговорам. Далеко не сразу он заметил, как оживились горожане, как шептали друг другу с нахмуренными мрачными лицами:
— …преставился…
Снова? Песчанка?! Не может быть, это было бы… И лица горожан — в них нет ужаса, нет обреченности и отчаяния.
— Кто умер? — потребовал Даниил от пробегающего мимо мальчишки.
— Так Георгий Каин.
Первой новостью, которую узнал Даниил по прибытию в город, была смерть Симона. Спустя три месяца следом за ним отправился Виктор, а теперь настал черёд третьего брата. «Пустят ли проститься?» — вот единственное, о чём думал Даниил, подходя к «Горнам». Мария презирала его с того самого дня, когда он позволил Самозванке убедить Совет в том, что есть способ сохранить город и что город стоит той цены, которую придётся за него заплатить.
Мария спустилась к нему — бледная, ещё более тонкая, чем прежде. Она казалась больше не гибкой, как ива, а высохшей, ломкой, будто сухостой. Круги вокруг глаз, обтянутый кожей череп, ломкие волосы… Будь проклят пророческий дар, если такова его цена!
Даниил открыл было рот, чтобы поприветствовать её, может быть, попросить прощения, будто в её состоянии была отчасти и его вина. Но она жестом велела ему замолчать и пригласила пройти в покои, где выставили тело.
Простой гроб стоял на длинном обеденном столе, где Каины обедали в дни процветаний. На памяти Даниила они не принимали там пищу ни разу, зато он помнил, как стоял там же гроб с Виктором.
Смотря на восковое, покрытое глубокими язвами лицо, Даниил на миг пожалел, что отдал столько лет борьбе со смертью. Может, найди он себе другое занятие, сейчас не испытывал бы такой жгучей вины за то, что все его усилия ни к чему не приводили. «Смотри», — велел он себе и не отрываясь смотрел на изъязвлённую кожу, отливающую прозеленью даже в тёплом свете газовых рожков, на заострившийся кончик носа, на закрытые веки и на дряблую старческую шею.
Он вспомнил, как прощался с телом Виктора, — и в тот же миг превратился из рефлексирующего ссыльного в учёного, столкнувшегося с загадкой. На коже Георгия чернели такие же язвы, как и на коже Виктора, — сухие, с растрескавшимися краями, не похожие ни на следы песчанки, ни на проявления какой-либо другой из известных Даниилу болезней. Новый мор, тоже берущий начало из семьи Каиных? Но после смерти Виктора прошло слишком много времени. Будь болезнь заразной, по городу давно прошла бы гибельная волна. В чём же дело?
Даниил расправил плечи и чуть не бегом побежал к Марии, чтобы добиться от неё разрешения опросить слуг, ухаживавших за умирающим Георгием, и получить право исследовать тело.
Несколько минут спустя за ним с грохотом захлопнулись кованые двустворчатые двери «Горнов», и Даниил понял, что ему больше никогда не позволят переступить их порога.

3.
Прежде, чем навестить свежую могилу, Даниил выждал три часа — не хотел видеть кого бы то ни было из Каиных. Ждал он в пустом доме Петра, чтобы без помех прочитать последнюю тетрадь Исидора. Ему равно не хотелось ни молчаливого неодобрения Артемия, которого было бы не избежать, вернись он в его дом; ни любопытно-настороженных взглядов горожан, если бы он сел в булочной с чашкой кофе.
О последних днях перед началом эпидемии Даниил разузнал достаточно, чтобы не найти в дневнике ничего нового. Он только нахмурился тому, что Исидор снова не упомянул ни его самого, ни Симона Каина, — ни то, что Исидор собирался устроить их встречу. Хотелось ткнуть Артемия в это странное умалчивание и попросить его разъяснить.
Хорошо, наверное, что его не было поблизости.
Когда Даниил закончил читать, смеркалось. Он встал, потянулся и, спрятав тетрадь во внутренний карман, отправился к фамильным склепам Каиных. Он хорошо знал, каким образом поминали в этом городе мёртвых, и даже поколебался, не купить ли пару караваев. Не купил, конечно, и даже укорил себя: вот же вздор пришёл в голову.
Склепы располагались на холме, — курган нового времени, скромная дань традициям? — дождевая вода здесь не задерживалась, и по земле можно было ступать без опаски. Даниил осмотрелся, выискивая свежую могилу. Сперва ему показалось, что внутри стен никого нет, но вот с противоположного края, там, где возвышался склеп Нины Каиной, что-то шевельнулось. Даниил замер: это выпрямилась во весь рост женская фигура в длинном тёмном плаще. Та, кто навещала Петра! Даниил ринулся ей навстречу — теперь-то он её не упустит. Её силуэт чётко выделялся на фоне розового неба: прямой, неподвижный, с по-царски приподнятым подбородком; чем-то неуловимо знакомый.
Даниил спешил ей навстречу, с каждый шагом ожидая, что вот-вот проступят черты лица и он наконец поймёт, на кого она так походит. Вот он подбежал так близко, что разглядел застёгнутый плащ, скрещенные на груди руки, собранные в небрежный узел волосы. Тусклые — различил он несколько мгновений спустя, тусклые волосы и бледная, едва не в синеву кожа.
Даниил запнулся о притаившийся в прошлогодней траве булыжник и едва не упал, а когда выпрямился, то не увидел женщины на прежнем месте: она ускользала от него, растворялась между склепами. Будто плыла, едва заметно покачивая бёдрами, а в остальном оставаясь неподвижной.
— Подожди! — крикнул Даниил, не заметив, что перенял от Артемия привычку без лишних церемоний тыкать незнакомцам. — Кто ты?
Но женщина не обернулась, не приостановилась даже на миг. Как ни спешил Даниил, ему не удалось её догнать — она сгинула без следа, будто выходец с того света. Даниил остановился, тяжело дыша — не столько от бега, сколько от досады. Ему бы порадоваться, что в этот раз обошлось без приступа тошноты, но радоваться не выходило.
Он чертыхнулся и, почесав в затылке, принялся осматривать землю, по которой ступала женщина. Даниил не слишком бы удивился, если бы оказалось, что она не оставляет следов. Но нет, она обнаружила себя созданием из плоти: вот примятые травы, вот отпечаток каблука в глине, вот след от плаща — его пола прочертила сухую полосу на усеянной каплями кирпичной кладке.
Он проследил путь женщины до мостовой на набережной Глотки. Не встретилось никого, кто походил бы на неё, только угрюмые подростки обсуждали что-то вполголоса да с озабоченным видом семенила мимо женщина в потёртой бесцветной шали — женщина, которую и спьяну не перепутать с той, другой.
Даниилу не нравилось, что его оставили с носом. Он вернулся к склепам Каиных и осмотрел надгробия, ближайшие к тому месту, где стояла женщина в плаще. Что-то здесь должно было привлечь её внимание. Но на каменных плитах были выбиты даты, относящиеся ещё к прошлому веку. Могилы Георгия и Виктора нашлись только в полусотне шагов.
Тяжело было смотреть на них. Для того Даниил сюда и пришёл — чтобы укорить себя: можно было сделать больше, можно было их спасти. Но встреча с женщиной не давала сосредоточиться ни на чём другом. Разум столкнулся с загадкой, разум не желал ни на что отвлекаться.
Даниил усилием воли заставил эти мысли смолкнуть, постоял минуту над могилой Георгия, а затем направился прочь.
Итак. Если женщиной в плаще была Аглая Лилич, к кому она приходила? К сестре, которую ненавидела? Ведь остальными Каинами — из тех, кто уже нашёл последнее пристанище, — она никогда особенно не интересовалась.
Зачем ей Пётр и что она ему пообещала, как заставила его расцвести?
И каким образом она расхаживала по городу, если полгода назад все газеты пестрели новостями о её казни?
При обычных обстоятельствах Даниил вполне полагался на ясность своего рассудка. Но не в этом случае. Он зашёл в Управу и, потребовав подшивку столичных газет, зарылся в хрустящие страницы. Не потребовалось долгих поисков, чтобы убедиться в том, что рассудок не подвёл. Даниил просидел некоторое время, бессильно опустив газету и уставясь в одну точку. Когда момент слабости прошёл, он вздохнул и сам себе сказал, что сколько бы противоестественных явлений ни встретилось на его пути, он всегда будет применять тот подход — подход учёного, — которому доверял.
«Я перестану быть собой в тот час, когда откажусь от него».
Факт: в газетах писали о казни Аглаи.
Факт: Даниил видел женщину, фантастически на неё похожую.
Какая теория вместила бы оба факта?
1. Женщина в плаще не была Аглаей.
2. Казнь в действительности не состоялась.
3. Или...
Спектр того, что Даниил считал возможным, значительно раздвинулся за последние полгода: интуиция отвергла первые два варианта и сфокусировала внимание на неприятном, противоестественном «или». Заставить бы её замолчать, чтобы не подсовывала глупости, но Даниила захватил охотничий азарт, которого он не испытывал так давно и по которому так скучал. Перед ним вновь маячила загадка. Пусть зловещая, пусть за пределами того, что ему было комфортно называть возможным. Но после того как его мозг едва не заплесневел от неиспользования, даже такой вызов казался глотком свежего воздуха.
Итак, вариант «или». Исключительные факты требуют исключительных доказательств. Искать концы следовало в Столице, и Даниил уехал тем же вечером. Видеться с Артемием не хотелось, и он посчитал удачей, что встретился с женщиной в плаще именно сегодня — удачей, если принять за константу, что встречи с ней в любом случае нельзя было избежать.
Этой ночью ему снова не спалось, на этот раз от лихорадочного возбуждения. Под грохот поезда он наблюдал за проносящейся мимо степью, освещённой растущей луной, а перед его глазами стояли передовицы, в которых сообщалось о казни правительственного инквизитора Аглаи Лилич.
Появляться в Столице было нежелательно, но Даниил, сойдя на перрон, мало об этом задумывался. Не стал он пока и прохаживаться по памятным для себя местам и сожалеть об утраченном. Он сразу отправился наводить справки, задержавшись лишь для того, чтобы послать Артемию телеграмму с извещением о спонтанной поездке, но обратного адреса не оставил, лишь сообщил, что если задержится, то напишет ещё.
Аглаю в самом деле казнили, этому нашлось множество очевидцев. Её смерть освидетельствовал патологоанатом, в чьей компетентности — и честности — Даниил не нашёл причин сомневаться. Её закопали на кладбище, где хоронили государственных преступников. Пришлось проявить немало ловкости и настойчивости, чтобы пробраться туда ночью и убедиться, что могила действительно существует. Ещё больше ловкости и настойчивости потребовалось, чтобы вернуться на следующую ночь с лопатой и самолично эксгумировать — Даниил так называл это сам для себя, чтобы не провоцировать совесть, — её тело.
Земля оказалась твёрдой и слежавшейся, а гроб — пустым и с разбитой крышкой. Характер разлома не оставлял сомнений, что удар нанесли извне, поэтому жуткие виды покойницы, раздирающей ногтями гроб, промелькнули в воображении короткой вспышкой, погасли и больше не беспокоили. По плотной структуре земли и по начавшей пробиваться на поверхности траве Даниил сделал вывод, что труп извлекли давно, возможно ещё с осени.
Он узнал, что хотел, и больше ничего не держало его в Столице. Но до ближайшего поезда на Горхон оставалось ещё шесть дней. В очередной раз Даниил пал жертвой безделья. Он маялся от тоски и гнетущего ощущения, что ему не нужно находиться здесь, что ему следует на всех парах лететь обратно. Вспоминался Артемий и то, как он, опоздав на поезд, направился в город пешком по шпалам.
Артемий вспоминался чаще, чем ожидал Даниил, и виной тому он счёл праздность. Невозможно было рациональными доводами обосновать, почему так хотелось выложить ему свои соображения по поводу Исидора и его роли в последних событиях. То, что Артемий отказался его слушать, желание отнюдь не уменьшило. Ничего полезного в этих побуждениях не было, но когда Даниил гнал их от себя, на их место приходила тоска по потерянной «Танатике», и это было ещё хуже.
Поэтому, ожидая обратный поезд, Даниил бродил по набережным, бубня себе под нос. Он объяснял невидимому Артемию причины своих подозрений, делился собранными фактами и выдвигал гипотезы — одну невероятнее другой, — чтобы последовательно их опровергнуть, постепенно сужая круги, приближаясь к центру, в котором и располагалась истина.
Собеседником отсутствующий Артемий оказался превосходным. Он так и сыпал скептическими замечаниями и тем подстёгивал мысль, но при этом ни разу не перебил и тем более не заткнул рот. Когда в рассуждениях всплывало имя Исидора — а происходило это часто, — он становился угрюмым и настороженным, и Даниил старался говорить мягче, чтобы не вызвать взрыва ярости. Это удавалось. Артемий ворчал — и небезосновательно, следовало признать, — но в конце концов соглашался с тем, что стремление не погрешить против истины более значимо, чем стремление во что бы то ни стало защитить память отца.
Даниил до сих пор считал, что с этим вполне мог бы согласиться и настоящий Артемий. Если бы дал себе труд обуздать первый порыв.
Но настоящий Артемий был далеко, и отдуваться приходилось воображаемому. Он скрипел челюстями, сжимал кулаки, но в конце концов соглашался выяснить у последних Каиных, о чём толковали Симон и Исидор перед второй вспышкой.
Притомившись от носящихся по кругу мыслей, Даниил выныривал в окружающую действительность, обедал в каком-нибудь местечке потише и досадовал на промедление, на отсутствие надёжных товарищей рядом и — как же не хотелось признаваться в этом даже самому себе! — на одиночество.
В последний день Даниил понял, что и дальше вытеснять мысли о «Танатике» выше его сил. Он прошёл по набережной мимо того места, где несколько лет назад ему повезло арендовать старое, едва не под снос, двухэтажное здание.
Его больше не было. На его месте раскинулся балаган.
Там, где прежде возвышались мраморные колонны, теперь пестрели воздушные шары и плакаты с грудастыми дрессировщицами. На месте широкого каменного крыльца торговали мороженым и прохладительными напитками, прыгали и визжали дети, радуясь грядущему представлению.
Балаган — увеселительное место, он призван дарить посетителям смех. Что же, Даниил смеялся — дольше, чем ему доводилось смеяться когда-либо прежде, — а затем пошёл в ближайший кабак и напился впервые за чёрт знает сколько лет.
Наутро Даниил лежал с закрытыми глазами и всё никак не мог вспомнить причину, по которой стоило встать с постели. Распластавшись по продавленной, с торчащими пружинами кровати, чувствуя запах застарелого гостиничного белья, он впервые почувствовал желание не быть — чтобы не пришлось облачаться в поношенную одежду, есть невкусный завтрак и часами трястись в поезде, чтобы вернуться к утопистам, которым он ничем не мог помочь, и человеку, который не хотел его слушать.

4.
Даниил вернулся из Столицы отощавшим и c потемневшим лицом. Он был единственным пассажиром и никого не заметил на Станции, кроме двух железнодорожников. Они раскуривали папиросы и о чём-то обыденно переругивались. На мостовых снег растаял, но вдоль северных стен домов ещё лежали смёрзшиеся сугробы. Птицы галдели как безумные, с крыш стекали сосульки, в сквере Даниил едва разминулся с собачьей свадьбой.
Сколько он ни глядел по сторонам, ничего необычного не примечалось, но странным образом это не успокаивало: проще было поверить, что он что-то пропустил, чем в то, что в городе ничего не разладилось.
Дверь в дом Петра стояла незапертая. По узкой лестнице гуляли сквозняки, но воздух в студии был спёртым и отдавал плесенью. Может быть, плесенью пахло и раньше, а Даниил не замечал этого за резким запахом твирина, который теперь исчез?
На этот визит не было особенной надежды: Даниил сильно бы удивился, если бы застал здесь Петра. Не испытав поэтому ни разочарования, ни новой тревоги за друга, он подумал только, что разговор с Андреем становится неизбежностью.
Но в кабаке того не нашлось. Стол, за которым имел обыкновение сидеть Андрей, пустовал, но в этой пустоте не было того неприятного запустения, что встретило Даниила в доме Петра. Здесь, на столе за цветной ширмой, стояла пустая бутылка и стакан рядом с ней, в ещё не успевшей высохнуть луже плавали наполовину выкуренная папироса и несколько обглоданных рыбьих скелетов. Казалось, Андрей вот-вот вернётся. Даниил уселся на стул напротив хозяйского и стал ждать, перебирая слова, наиболее подходящие для того, чтобы не рассердить Андрея, а побудить его помочь.
— Чего изволите?
Даниил едва не вздрогнул, когда над ним раздался тихий заискивающий голос. Это бармен оставил стойку и подошёл к посетителю.
— Я жду Андрея Стаматина.
Бармен покачал головой:
— Долго же вам придётся ждать… Да, долгонько.
— О чём вы?
— Не моего ума…
— В чём дело? Где Андрей?
— Прогуляйтесь до круга Суок и сами посмотрите. А болтать мне нет резона.
Даниил выругался себе под нос и поспешил к Бойням, к юго-западной их части, наиболее для него отталкивающей, где происходили время от времени забавы, которые с особенной ясностью показывали, насколько бакалавр Данковский чужд этому городу.
Даниил успел прийти до того, как Андрея накрыли простынёй. На утоптанном песке темнела кровь: и почти чёрная, успевшая высохнуть, — и свежая, блестящая. Ограда покосилась, одну из поперечных балок разломили, и она щетинилась длинными окровавленными щепками. Пару столбов выдернули из земли, и они валялись рядом. За пределами круга Суок возвышалось четыре — Даниил пересчитал — огромных тела, спрятанных под простынями.
Варвары!.. Едва успела пройти стороной песчанка, и им снова мало смертей! Смотри, вот ради кого ты рисковал всем, что у тебя было. Вот как распорядились они своими жизнями.
Пятый труп, труп Андрея, лежал, отворотив голову от Даниила. Шея была повёрнута под углом, который мог означать только одно. Некоторое время Даниил молча глядел на белеющие сквозь стёртую кожу суставы пальцев, моргал на свежем весеннем ветру и ничего не чувствовал.
За последние месяцы ему слишком часто приходилось подправлять свою картину мира, вписывать в неё то, что прежде он считал невозможным. Он приноровился к этой процедуре, научился на время выключать все переживания и сосредотачиваться на логическом восприятии мира. Найти положения, которым противоречил новый факт, и скорректировать их. При необходимости — если изменения, подобно кругам на воде, расходились дальше, — отредактировать и другие элементы.
После того, как научишься не вскидываться в неверии и не уходить в отрицание, когда корёжить приходится что-то важное, — после нескольких недель, проведённых как в тумане, когда кажется, что сходишь с ума, — после всего этого такая корректировка не слишком сложна и даже требует не так уж много времени.
А ведь Артемий тоже тут боролся, — подумалось Даниилу. Он передёрнул плечами, представив, как это могло бы выглядеть, и не позволил воображению дальше развивать эту тему. Он давно зпринял, что в жизни менху много такого, что человеку рационального склада не постичь — даже такому, кто старается проявлять гибкость и не боится акцептировать новое.
Не боится? Даниил усмехнулся; стоявший поблизости горожанин смерил его странным взглядом и отошёл в сторонку. Даниил боялся, и ещё как. Боялся подумать, что означает смерть Андрея, и потому лихорадочно метался мыслями с одного предмета на другой, лишь бы не…
Хватит. Скажи сам себе, что видишь и что из этого следует.
1. Андрей знал, на что идёт. Он собрался умереть и умер, тогда и так, как сам решил. Допил последнюю бутылку — и отправился в последний бой.
2. Выше всего остального он ценил благополучие своего брата. Когда речь заходила о том, чтобы защитить его или помочь ему, Андрея ничего не могло остановить.
3. Умерев, Андрей больше не мог ни защитить его, ни помочь.
Больше, чем опустевший дом Петра; больше, чем его прощальные слова; больше, чем изменившийся голос, манера речи, жесты и походка; добровольно пошедший на смерть Андрей больше, чем всё остальное, доказывал, что Петра Стаматина больше нет.
Так же, как вскрытая могила доказывала, что больше нет Аглаи Лилич.
Чья же воля двигала их телами? Чья воля говорила их языками?
Дом Артемия тоже стоял пустым. Не так, как дом Петра: не пахло затхлостью — не успела ещё нарасти плесень? — и, вдыхая воздух, Даниил не почуял духа давней заброшенности. Но ещё до того, как он толком осмотрелся, составилось впечатление, что хозяин не отошёл на полчаса до ближайшей лавки. По мере того, как Даниил приглядывался, его интуитивное ощущение находило всё больше подтверждений: обувь выстроилась в ряд, отчищенная от степной глины и от приставших травинок; висели, аккуратно расправленные, куртки и рубашки; вся посуда была вымыта и убрана в шкаф; кухонный стол стоял абсолютно пустой, как и газовая плита. Приходилось признать: Артемий ушёл надолго, без спешки и по своей воле. Завтра было девятнадцатое марта, а значит, завтра — день Весеннего равноденствия. Даниил нечасто обсуждал с Артемием или с кем бы то ни было ещё степные праздники и ритуалы, однако его знаний мифологии хватало для того, чтобы серьёзно подозревать, что в такой день степнякам потребуется присутствие их менху. Даниил с досадой скрипнул зубами: ему хотелось поскорее переговорить с Артемием после той недоразмолвки, чтобы оставить её в прошлом и больше к ней не возвращаться. Но кто мог знать, когда он вернётся из степи?
Грядущее ожидание казалось тем тягостнее, что занять себя снова было нечем. Даниил зашёл в булочную, где выпил три чашки чая и съел столько булочек, что больше не желал на них смотреть.
Бездействие претило его натуре, и он снова испытывал на себе его отравляющее влияние. События в этом городке развивались слишком медленно, трудно предсказать, когда разыграют следующий акт. Соваться к Каиным больше нельзя, оставалось ждать Артемия и вариться в собственном соку, раз за разом пережёвывая уже тысячи раз пережёванные мысли.
Булочник стал хмуро поглядывать на последнего посетителя — по провинциальному обычаю, на Горхоне всё закрывалось рано. Даниил подумал о том, что пора вернуться в дом Артемия, и в этот миг в его груди вяло шевельнулось нехорошее предчувствие. Это было что-то новенькое: прежде он за собой склонностей к экзальтации не замечал. Он раздражённо отбросил новое ощущение, не желая походить на погружённых в себя, настроенных на тонкие материи местных жителей. Он нарочито бодро попрощался с булочником и чеканя шаг направился к кварталу «Кожевенному». Ему казалось, что из-за высаженных вдоль улицы кустов на него то и дело кто-то смотрит, а раз ему почудился детский шёпот вслед. Даниил не обернулся. Он не позволит воображению взять верх.
Вернувшись и заперев за собой дверь, он зажёг газовые лампы и задёрнул шторы. Стало почти уютно, только тревога не отступала. Переевший за день сладкого, Даниил нашёл банку говяжьей тушёнки и съел её, стараясь не представлять, в каких условиях её приготовили, и не прикидывать, велика ли вероятность помереть от ботулизма. Закончив с мясом, он поднялся на второй этаж, чтобы лечь в постель и почитать перед сном.
Над порогом, изнутри комнаты, вдоль верхнего косяка, лежал жгут из засохших степных трав: несколько стеблей скручены косой, и на равном расстоянии друг от друга в неё вплетены сухие цветки. Даниил нахмурился и придирчиво огляделся в поисках других следов чужого присутствия. На подоконнике он нашёл похожую «косицу» — за задёрнутой шторой, так, что тоже легко было не заметить. Ему стало противно. В его отсутствие в комнату, где он спал, которую привык считать своей, Артемий напрятал дряни, очень похожей на магические степные штучки. Если бы не природная наблюдательность, Даниил не заметил бы ничего и так и спал бы рядом с этой гадостью. Он раздражённо махнул рукой и выбросил в окно весь мусор.
Он хотел ещё раз почитать дневник Исидора: освежить информацию, проверить оставленное впечатление. Но его ждало новое разочарование: дневника не было. Артемий, без сомнения, унёс его, возможно перепрятал, чтобы Даниил не копался в такой личной вещи и не нашёл бы там ещё чего-нибудь.
Оставалась только последняя часть, та, что Даниил забрал из «Омута» и до сих пор таскал с собой. Пожав плечами, он прилёг на продавленный, с истёртой обивкой диван. Поёрзав, он расположился между буграми и торчащими пружинами таким образом, чтобы не думать о неудобстве, и стал перечитывать последние записи, тоскливые, но полные надежды увидеть сына. Журнал наблюдений, документ учёного — и одновременно личный дневник с записями о ничего не значащих событиях и бытовыми переживаниях. Устаревшая форма, в наш век таких уже и не встретишь. Но, может быть, и зря. Может быть, иной раз не найти подхода лучше.
Даниил перечитывал, как Исидор маялся в последние дни, как то и дело вспыхивал от раздражения — хоть всегда считал себя спокойным добродушным человеком — и затем корил себя за несдержанность. Нечистая совесть, Даниилу ли не знать, что это. Он помнил, когда Власти впервые устремили взор на «Танатику», помнил, какую роль в этом сыграл, и помнил, как оправдывался сам перед собою. Не зря Исидор запомнил его после короткой встречи, написал и затем не бросал переписку. Было в их душах что-то родственное и помимо стремления вперёд, куда более приземлённые люди не привыкли заглядывать.
Даниил вспомнил, как вспылил Артемий, обычно флегматичный. Стало страшно. Может быть, его раздражение тоже было симптомом неспокойной совести. Если так — какой груз тяготил её? Что-то, совершённое в прошлом и не желающее отпускать, — или недобрые намерения, которым только предстояло стать реальностью? Если так, то что это за намерения? Даниил перебирал в памяти всё, что говорил ему Артемий, всё, что говорили о нём другие, всё, что подсказывала собственная наблюдательность, — но не мог нащупать ответа. Даниил давно уже решил, что знать ничего не желает о делах менху, а теперь подозревал, что именно в степи кроется разгадка, и возможность к ней приблизиться он упустил.
Этой ночью он в первый раз не пожалел, что заснул один.

@темы: G-PG, Мор (Утопия), макси, слэш, фанфик

Комментарии
2016-11-19 в 22:35 

Мириамель
true neutral
читать дальше

2016-11-19 в 22:36 

Мириамель
true neutral
читать дальше

2016-11-19 в 22:36 

Мириамель
true neutral
читать дальше

2016-11-19 в 22:37 

Мириамель
true neutral
читать дальше

2016-11-19 в 22:38 

Мириамель
true neutral
читать дальше

2016-11-19 в 22:38 

Мириамель
true neutral
окончание

2016-11-20 в 18:54 

Shaidis
Пользуясь случаем, не удержалась и перечитала еще раз с огромным удовольствием)
:heart:

2016-11-20 в 22:23 

Мириамель
true neutral
   

Ice-Pick Lodge Fandom

главная