Nobel Don
И были атомы, и были звёзды.
Вношу с фандомной битвы

Название: Один год и один месяц
Автор: Nobel Don
Бета: bocca_chiusa
Фандом: Мор (Утопия), Amnesia: The Dark Descent (кроссовер)
Размер: миди, 8 025 слов
Пейринг/Персонажи: А./Даниил Данковский, Тельман, Герман Орф, оригинальные персонажи
Категория: джен, на фоне подразумевается слэш
Жанр: мистика, драма, дневники и письма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: как только профессор Тельман перестал появляться в Университете, Учёный Совет забил тревогу. Расследовавшие его дело Инквизиторы обнаружили в имении Тельмана разгромленную лабораторию и два десятка тел. Ключом к разгадке произошедшего может стать найденный в одной из комнат дневник Даниила Данковского
Примечание/Предупреждения: о судьбе Данковского ничего не известно, упоминаются пытки

Г-ну Г. Орфу, первому правительственному Инквизитору.
3-й Блокадный, 46.
Лично в руки.


Герман, я готов сообщить Вам об окончании нашей работы в ******. Все собранные материалы описаны лично мной, мной же опечатаны и направлены на склад под Ваше имя. Часть из них Вас не дождётся: я распорядился, чтобы телами и прочей скоропортящейся органикой занялся господин Кравец, и затем уничтожил всё во избежание. Уверен, его дотошность в отчётах Вас полностью удовлетворит и избавит от лишней работы. Освободившееся время я настаиваю уделить тем материалам, которые в общую опись я умышленно не внёс.
Полностью доверяя Инквизиции, но и не умаляя важности этих документов, передаю пакет лично Вам в руки с моим доверенным. Сведения, обнаруженные мною здесь, очевидны настолько же, насколько неоднозначны, потому требуют непосредственно Вашего знакомства, оценки и резолюции. Предоставить их без Вашего разрешения господину В. В., проявившему к этому делу известную заинтересованность, я, по понятным причинам, не посмею.
Касаемо дневников.
Имею предупредить Вас о расхождениях оригинала с приложенными расшифровками. Восстановлена хронология и присвоены даты недатированным записям. Числа основаны на допросах свидетелей и знакомых Д. Данковского и сверены с выписками из регистрационной книги ЗАГСа. Записи, пострадавшие от воды, восстановлены известным Вам графологом. Вы непременно узнаете его руку, а его репутация освободит Вас от сомнений в интерпретациях следа. Им же были собраны и приведены к удобству разрозненные заметки с полей. Он подтверждает, что все записи (а равно — письма, подписанные именем Д. Данковского) сделаны именно рукой Д. Данковского, хотя некоторые писались им в сильном возбуждении или большой слабости. Состояние Д. Данковского на момент их написания он тоже подтверждает с известной точностью: почерк не лжёт; по крайней мере, ему. Подробнее узнаете лично, он навестит Вас по возвращении.
Судьба Д. Данковского до сих пор нам неизвестна.

Жду Вашего ответа,
правительственный Инквизитор,
А. Я. Левый.


P.S.
Учитывая важность и неотложность дела, считаю нужным отметить, что выписки любезно предоставил мне директор ЗАГСа Шухов, уже неоднократно шедший навстречу нашим просьбам в обход бумажной волокиты.



Милый мой Герман, мой дорогой друг, позволь сказать тебе, что эти дневники, безусловно, невероятно ценная находка. Искренне жаль, что Александр Яковлевич отвёл мне так мало времени на знакомство с ними и работу, очень уж он спешил отправить тебе свой отчёт. Я его понимаю, но и ты пойми меня: если эти записи не смогут послужить вашей, так сказать, конторе, то пусть принесут хоть какую-либо пользу! Не стоит так скоро предавать их огню, как это у вас заведено. Мы ведь люди просвещённые и, без сомнений, образованные, мы здраво оцениваем то, что вы называете «рисками». Нужны гарантии — будут вам и гарантии, и подписки, и взведённые нам в спину винтовки.
Возьми пример с Александра Яковлевича. Он благородно не стал зашивать мне рот, а я, в свою очередь, не стал играть с судьбой и развязывать себе руки. Имея лишь разрешение говорить, я не взял с собой ни одного пера! В качестве моего первого шага прими мою личную — повторюсь, личную — поездку к истокам Авы. Там я поделюсь всем, что узнал, и мы (ты знаешь, о ком я) прибудем к тебе вместе.
Путешествие займёт около двух недель. Это долгий срок, потому предупреждаю тебя от излишне обдуманных и взвешенных решений. Имей в виду, что тебе будут интересны мои прямые комментарии и дополнения к расшифровке дневника, а также мнение о письмах, которого ты не найдёшь в переданных материалах. Посему будь любезен озаботиться, чтобы к нашему возвращению записи были ещё при тебе и в целости. Вне зависимости от состояния дела.
А пока что в твоём распоряжении всё, что я смог предоставить в письменном виде. Обрати внимание, что отмеченные записи были сделаны много позже основных, все — одной и той же рукой.
Искренне надеюсь, что решение твоё будет правильным. И не будь слишком строг к Александру Яковлевичу. То, что он меня отпустил — не его вина, но моя сила. Вспомни себя лет семь тому назад.
С уверенностью в скорой встрече,
дата, подпись




Дневник Даниила Данковского


<…>
21 февраля
Кровопотеря большая, мысли спутанные. Сложно сосредоточиться.
Головокружение.
Сонливость.
Слабость.


22 февраля
Вспоминаю детали. Ненадёжно. Пока память не подвела: серые глаза, полные ужаса и одержимости. Поймал меня у переулка за Университетом. Метил в сердце? Или не метил вовсе. Много извинялся. Нёс бред.
Нужно записать. Поможет найти.
ничто не поможет


23 февраля
Слишком сложно. Записи помогают сосредоточиться, но в результате — только мигрень.
“Должна есть?” Он извинялся. Извинялся... “Ей нужно что-то есть”.
Бред. Узорный клинок. Культ? Ритуалы?
Загорский. Передать через А.


24 февраля
“Прости меня, братец, но ей нужно что-то есть. Прости. Прости. Не ты — так кто-то из моих. Прости меня”. Прости меня. Прости.


25 февраля
“Ей нужно что-то есть”.
Каннибализм? Матриархат? Судьба не в первый раз толкает меня на встречу с косным и диким. Мораль одинакова: прочь.
Нельзя спускать такое с рук. Загорский (!) Важно.


27 февраля
Загорский пришёл лично, напросившись с А. проведать. Принёс тот самый кинжал. Я хотел взглянуть на хозяина, но сбивший его экипаж мне не привиделся. На голову наступила взбрыкнувшая лошадь. Уродливая смерть.
нас ждёт худшее
Нашли его тогда же. Меня нашли благодаря собравшейся вокруг толпе зевак. Всё это время они знали, но “не хотели беспокоить больного”. Вздор!
За меня провинциально высказался А. — я бы сейчас лучше не смог.
Потом — обязательно.


28 февраля
Загорский прислал письмо, в котором сослался на дела. Мне бы только сил подняться и выйти в город, и мы с ним поговорим по душам.
Всё было бесполезно! — одна только мигрень.
Можно забыть. Дело закрыто.
Попросить Анну разобрать книги.


7 марта
Всё ещё преследуют последствия кровопотери и хирургического вмешательства, но восстановление идёт хорошо. Шов прекрасный, руки у Тельмана (при всём его несносном характере) золотые. Счастье, что обошлось так. Истечь кровью — полдела, но
лучше бы истёк кровью
Головокружения. Утомляемость. Шум в голове.


28 марта, записка на черновиках
Друг мой, несмотря на принесённые тобой материалы, работать я по-прежнему не могу. Домашнее заключение неумолимо вытягивает из меня соки. Мысли не текут, но расплёскиваются.
Не жалуюсь. Хочу сказать, что я принял решение на следующей же неделе вернуться в Университет. Безусловно, даже столь счастливое стечение обстоятельств, возможно, спасшее мне жизнь, не привьёт мне любви к столичной брусчатке и жёстким сиденьям экипажей. И всё же к тому времени я оправлюсь в достаточной мере, чтобы пережить каждодневные поездки по нашим дорогам.
Твой Д. Данковский



28 марта, записка
Я повторюсь, Даниил, но я готов повториться: я не поощряю твои порывы, чем бы они ни были вызваны. Тельман определённо испытает радость, но я уверен, что испытание это провалится с треском. Чего ты хочешь добиться? Осложнений?
Вместо того чтобы раздражать его последствиями поспешного выхода, лучше б ты ранил его тщеславие своим длительным выздоровлением. Если не берёшь в расчёт моё беспокойство, то оглянись хотя бы на это многообещающее обстоятельство! Может, тогда твой профессор всё же соизволит справиться о твоём состоянии.
Моё же мнение насчёт твоей раны неизменно: работать тебе не стоит, покуда тяжело встать за чистой бумагой. Ошибку в концентрациях я разобрал даже в твоём израненном почерке. Отмечать не стану, возвращаю твоё письмо так. Если тебе настолько невмоготу, что ты не дождался возможности сообщить о своём решении лично, отвлеки себя этой маленькой задачкой.
Обсудим результаты завтра,
Александр
28.III



30 марта
Был Загорский: без предупреждения, с извинениями за пропущенные письма. Анна не вышла на его звонок, и я вынужден был сам открывать дверь. А следом — выслушивать расспросы прямо через порог, стоя в домашнем халате.
Загорский хорош в работе, но невыносим в быту. Каждому он норовит подставить подножку, потому что, якобы, споткнувшиеся люди говорят откровеннее прочих. Сложно оспорить, но это совершенно не обязывает нас ему уподобляться. Увы, напомнить об этом Анне так и не пришлось, мы обнаружили её в комнате. Сердце. Infarctus myocardii. Я столько раз её предостерегал и советовал беречь себя; вот итог: ушла, не дожив и до тридцати пяти.
Если бы я знал, что это только
начало, я бы сообщил им всем.
Нет. Я бы никому не сказал и слова.

Заботу о ней взял на себя сам Загорский: сообщить родственникам, собрать вещи, всё — по полномочиям их учреждения. Потрясающе двоякий человек: избавил меня от экономки и — одним разом — от своего присутствия.
Сплошные хлопоты. Несчастное время!


2 апреля
А. всё ещё обижен на моё решение и в очередной раз сетовал, что его общество мне в тягость. Обида даётся ему сложно, это видно по его “израненному” взгляду, но Тельман его злит, и А. упрямо держится, не сдавая позиций.
Меня же злит убивающий меня карантин и упорство, из-за которого мы с А. обязательно поссоримся. Дома я слаб и бессилен, а вся моя жизнь — там, в стенах Университета. Даже сам А., хотя после отхода Анны он остаётся за ужином дольше, практически живёт в лаборатории, увлечённый нашими исследованиями.
Быть запертым дома — невыносимая пытка, которой я не намерен себя подвергать.


4 апреля
Наконец-то!
Тельман был рад меня увидеть: на кафедре катастрофически не хватает рук. Ко всему прочему, естественно, до сих пор не хватает умов, но об этом он умолчал и теперь. Скорее Земля сойдёт со своей оси, чем он признает в нас будущее современной науки.
Хотя А. совсем не разделяет взглядов Тельмана, отпираться он не смеет: Тельман своё дело знает и знает его более чем прекрасно. Он в полном праве быть настолько уверенным в своём успехе. Моё выздоровление было для него очевидно.
более чем очевидно, правда?

Вернулся к работе. Чувствую себя живым и здоровым, несмотря ни на что!
Восемнадцатое, два часа дня.


18 апреля
Насколько мало у нас времени, насколько насыщенная у нас жизнь! Лишь когда семьи и друзья собираются в одном доме, я вспоминаю, как долго не виделся со многими из них. Ольга, моя прекрасная Ольга расцветает и становится краше с каждым новым годом! Л. всё ещё вьётся вокруг неё, словно пчела вокруг цветка; на бледное его лицо было страшно смотреть, когда Ольге стало дурно от духоты. Воистину, не любовь, но одержимость! — но Л. не отпустит её от себя дальше, чем на вытянутую руку, и потому я глубоко спокоен.
А. спокоен тоже и даже позволяет себе зубоскалить. Говорит, что Л. кончится в тот самый момент, как потеряет свою супругу, но человек силён, человек природой выточен так, чтобы выживать, адаптироваться и жить дальше. Если мы преуспеем в своих начинаниях, определять длительность жизни будет только само желание эту жизнь продолжать! Быть может, нам с А. и вовсе не суждено стать свидетелями их потерь?
Мы спорили об этом полвечера, укрываясь от слуха Ольги с Л., и в конце концов, убеждения А. стали причиной достойнейшего из его поражений. Он слишком верит в наш успех, чтобы что-то противопоставить мне, и будь я на его месте, я бы покорнейше сдался на милость победителю. Однако А. не был бы А., если бы так просто отдался в мои руки: в качестве последнего броска смертельно раненного зверя он предложил мне пари!
Золотое сердце, его упрямство вкупе с азартом порой переходят всякие границы, но могу ли я сердиться на него в такой день?


19 апреля
Л. примчался, почти одичавший от волнения. Больно смотреть на его метания, но сердце мне колет совсем не от этого. Духота, безусловно, ни при чём; беременность Ольги может быть причиной, но говорить об этом уверенно (и к тому же в присутствии Л.) я остерёгся. Пётр Николаевич, конечно, не без оснований предположил нервное истощение, и всё же этот диагноз — скорее успокоение любящего мужа, чем действительная причина её недуга. Я совершенно этим не удовлетворён, но сделать ничего не могу.


20 апреля
От нехватки сил Ольга совсем не может подняться, одно только движение рук требует от неё огромных усилий. Более ничего нет. Ни болей, ни жара, ни внешних проявлений. Аппетит нормальный. Питание даётся с трудом, но нарушений глотания я не заметил. Речь вялая, но отчётливая. Несколько раз перечитал и перепроверил свои же заметки в журнале и всё ещё ничего не понимаю.
Вызванный мной Голдер в бессилии обратился к своему наставнику. Оба утверждают, что беременность Ольги не может быть причиной. Не уверен, что обрадовался этому ответу. Будь дело в плоде, мы бы знали, где искать.
Л. спросил, как было бы лучше.
Бедный Л., лучше было бы знать, что с ней.
ЭТО ВСЁ ТВОЯ ВИНА



21 апреля
Старуха окончательно повредилась умом; чёрт бы побрал их христианское язычество! Люди в бессилии своём часто обращаются к непознанному, они удивительно легко догадываются, что где-то там, за гранью, обязательно есть — должно быть — знание, которое им сейчас необходимо. Не могу я одного понять: какого же дьявола для них это оказываются соль с перцем и круг из мела! Ольге вдруг стало лучше, и догадываюсь я, сколько “компетентных” мнений наслушается Л. в ближайшие дни!
К счастью, кризис миновал. Ольга может есть и много смеётся. И всё же наши с А. споры до сих пор дерут мне горло.


23 апреля, мятая записка
Остановка сердца: двадцать две минуты первого. Что смог. Мне жаль.
Саша
23.IV



24 апреля
“А у вас что, кто-то умер, Данковский?”
ТЕЛЬМАН ТЫ ЗНАЛ

До сих пор не понимаю, какие силы удержали меня от удара.


17 мая
А. был прав: после смерти Ольги Л. слишком быстро сдал позиции. Большой удар для всех нас, для Л. он оказался фатальным. Я понимаю его. Говорят, что это был несчастный случай, однако… Я его понимаю. Сожалею, что мы так и не смогли ничего сделать
ты сделал больше, чем думаешь

Сожалею, что не смогли избежать трагедии, и всё ещё задаю себе один и тот же вопрос: от чего? Ни Голдер, ни Тельман так и не смогли дать ответ. Я тоже оказался бессилен. Диагноза нет. Смерть просто пришла за ней, вначале измучив её юное тело.


20 мая
Место Л. было рядом с моей сестрой. Таковым и осталось.
СДЕЛАЛ БОЛЬШЕ ЧЕМ ДУМАЕШЬ



26 мая
В их доме теперь сложно находиться.
Мать Л. не вышла из комнаты за всё время поминок, отец всё оглядывался на двери её комнаты. Они, потерявшие сына и невестку с неродившимся внуком, убиты горем; и нам, потерявшим друга и сестру, нам, привычным по долгу профессии к неизбежному, нам совершенно невозможно их утешить.
А. так и не проронил ни слова, и я увёл его, простившись за двоих. Он винит себя. Уверен, что в тот день недоглядел. Страшится своей собственной правоты и свершившейся победы в проигранном мной споре. На опустевшей уже улице, вцепившись мне в локоть своей мёртвой хваткой, А. заглянул в мои глаза и произнёс: “Так быть не должно”. В его словах мне вдруг почудился вопрос, обращённый почему-то именно ко мне, и язык отнялся — настолько непривычно слабым А. позволил себе быть рядом со мной.
Во мне ли причина? Или вера его в наше дело и наши силы пошатнулась?
А. принял мой ответ, хотя я смог лишь покачать головой. Руки моей он так и не выпустил.
Где бы мы сейчас были, если б не знали друг друга?


29 мая
Хозяйски расхаживая по нашей лаборатории, Тельман рассуждал о феномене смерти. Якобы готовил лекцию для философии первого курса, хотя где он и где первый курс. Его трактовки внезапных и необъяснённых смертей (тех, что он сам видел) балансируют на тонкой грани между метафизикой и бредом, и чем дольше я слушал эти размышления, тем сильнее хотелось плюнуть в его самодовольное лицо. А. был прав, и чистое злорадство наполняло меня от того, что неотложные дела спасли его от Тельмана и выслушивания подобного бреда.
Вся наша работа нацелена на то, чтобы объяснить процессы смерти, затормозить их, обратить вспять. Здесь нет места переливам из пустого в порожнее, нет места канонизации и идолопоклонничеству, нет места языческим поверьям, и Тельман обязан это понимать! В последнее время мне всё чаще вспоминаются слова и нападки А., всё чаще мне кажется, что Тельман здесь развлекается. Смеётся над чем-то или кем-то.
Смеётся над нами.
НАД НЕЙ



точная дата не установлена, возможно: 4.6, 20.6, 28.6, 5.7
Не могу поверить. Не могу в это поверить. Всё произошло снова. Почти так же.
Не могу понять, от чего?
Голдер грызёт удила. Он бы с радостью схватился, вгрызся бы зубами, я бы сам — первым! — вгрызся, только не подступиться! Я бы решил, что предвзят, что горе по другу застилает мне глаза; я бы решил! я бы рад был, окажись это правдой: чужой успех или свой собственный — лишь бы докопаться до правды, но всё, что только было можно, мы проверили, и никто ничего не нашёл. Причин хватало — кто в наше время может похвастаться исключительным здоровьем? — только ни одна из них не была настоящей.
Ни одна.


7 июля
А. заходил на обед, но оба мы были молчаливы. Его общество одновременно спасает и угнетает меня, боюсь, как и моё — воодушевляет и подавляет его. Страшные мысли посещают мою голову, и оба мы держимся друг друга, чтобы не потерять самих себя. Я уговариваю себя — это игры разума. Стоит лишь обратить внимание на жёлтые ленты платья, и ничего кроме лент ты уже не увидишь. Стоит лишь заметить чью-то смерть…
Ольга и наш верный К., эти двое зачахли в считанные дни, но только ли они? Л. не выдержал потери. Его родители отправились следом, один за другим. Их дом опустел окончательно, а затем опустел ещё один, выгорев дотла. За едва ли три месяца по очереди ушли девять человек — так или иначе, — какая статистика сможет это покрыть?
А. понимает это не хуже меня. Смерть есть часть бытия, пока неизбежная. Зацикливаться на этом — значит, замереть на месте, а мы должны, мы обязаны двигаться дальше, преодолевая все потери. Так устроен человек. Адаптация не есть обретённое безразличие. Адаптация — это эволюционно закреплённая память, признанная природой весомость произошедшего. Мемориальная стела на главной площади.
Мы возведём такую стелу внутри нас и высечем на ней посвящение, когда изыскания наши возымеют успех в обществе. Ради этого мы встречаемся теперь чаще прежнего: объединяем силы, насколько это возможно. Закрываем пробитые бреши. Скорбим, но в науке нет места трауру — химики и свободные руки нужны нам уже сейчас, без них мы почти беспомощны.
Прости. Прости. Прости.



точная дата не установлена, возможно: 19.7, 2.8, 12.8, 23.8
Всё это, должно быть, злой рок.
Я никогда не причислял себя к людям, верящим в fatum, но признать, что все они — жертвы бессмысленного случая, бесстрастного стечения обстоятельств, выше моих сил. Ещё немного — и мы останемся без друзей, а лаборатория опустеет.


24 августа
За последние полгода на меня свалилось столько смертей, что я отвык от самого себя. Наша семья угасает и исчезает. Не успев снять траур, мы вынуждены надеть новый, чтобы затем самим лечь в землю. Друзья разделяют наши тягости и в этом: непостижимая череда несчастий забирает их одного за другим, словно отмеченных роковой печатью. Хвалёные “борцы со смертью”! Ищем лекарство, но в итоге живём, чтобы ходить за собственными гробами!
В ритуальном доме меня узнают, и это выше моих сил. На этот раз Саша ходил один. Счастье иметь рядом этого человека! С недавнего времени он неустанно повторяет мне, что на войне без потерь никак не обойтись, особенно если это война с самой Смертью.
Пытается отшутиться и вдохнуть в нас обоих жизнь, но мы встречаемся глазами, и я понимаю, что мысли наши сходятся. Страшные, невозможные мысли, которых я опасаюсь и лишь теперь позволяю себе вывести их на бумаге. Лишь теперь могу я облечь их в форму вопроса, бередящего наши умы, и не боюсь первым бросить в себя камень за пришедшую в голову ересь.
Может ли быть такое, что Она против?


26 августа, мятая записка с подпалёнными краями
<…> и так жаль, что в эти дни тебя нет в Столице и нам не удаётся как следует попрощаться. Как долго мы ждали новостей из степи! У меня совсем нет времени на розыск посыльного, чтобы отправить тебе это письмо, я пишу в спешке, надеясь на твоё прощение!
Перед своим отъездом оставляю тебе просьбу. Екатерина не свыкнется с тем, что стала вдовой. Я знаю её с малолетства и прошу тебя, Даниил, в моё отсутствие захаживай к ней хотя бы изредка. Одиночество в её состоянии так же губительно, каким было бы для каждого из нас.
Твой Саша
26.VIII

P.S.
Телеграфированный мне адрес записал на обороте; в ближайшие две недели письма найдут меня там. Мой успех, когда я вернусь с победой, мы разделим на двоих, как делим всё прочее. Прошу тебя, Даниил, умоляю, подумай! Если всё окажется правдой, только представь, чем это обернётся в ближайшие годы. Подумай — и не теряй веры. Теперь — как никогда — мы должны стоять плечом к плечу в память о <…>


26 августа, записка
Мальчик мой, ваш друг Александр получил какие-то срочные известия и не менее срочно отбыл. Извинялся, что не лично. Адрес назначения обещал выслать непосредственно с места.
Тельман



29 августа
Должен сообщить А. о случившемся с Екатериной, но связан по рукам и ногам. Если речь вправду шла о том, о чём я мог бы подумать, адрес я получу не раньше, чем через две-три недели. Догадываюсь, почему А. сорвался тайно, не поставив меня в известность, и всё же без него, без возможности написать ему, я чувствую себя немым. Чувствую себя проклятым, стоя у очередного гроба.
“Так не должно быть”.
так не должно быть



30 августа
Не могу объяснить, как мы оказались за одним столом.
Нас разделяли заварной чайник и ваза конфет. Тельман был ласков и обходителен, интересуясь моим здоровьем. Забота мне показалась запоздалой, но из вежливости я её принял. Согласился на его просьбу.
Странно, но из всего этого больше прочего меня поразило количество фантиков около его чашки.


2 сентября
Который день не могу выбросить из головы слов профессора. “Самое страшное, что может случиться с человеком, — это его безразличие к смерти”. До сих пор не уверен, что понял его правильно и не упустил упрёка.
До сих пор надеюсь, что известия от А. придут раньше, чем это возможно.


7 сентября
Позавчера Тельман воспользовался моим согласием съездить с ним в ******. Мы тряслись по немощёным дорогам без малого два часа, но результат это более чем оправдал. Нет смысла описывать имение Тельмана, а на его личную лабораторию у меня не хватит слов. Я бы многое из увиденного мог оспорить, не имея перед глазами доказательств в виде детальной технологии, но сердце — мёртвое собачье сердце — билось в моих руках по меньшей мере пять минут.
у него мёртвое сердце

Его тепло всё ещё греет мне ладони. Я до сих пор чувствую его фантомные сокращения в своих пульсирующих пальцах. Невозможно передать словами, какой трепет вызывает мышца, работающая вопреки и несмотря на. Невероятно. Непостижимо, как он смог этого добиться. Непостижимо, чем МЫ занимались всё это время. Очевидно, топтались на месте, нарезая круги в трёх соснах!
Я признался Тельману, что лишь теперь осознал, о чём он меня попросил. Отринуть идеи, взращиваемые годами, повернуться вспять и пойти другой, чужой дорогой: мог ли я когда подумать, что мне придётся расписаться в своей несостоятельности — и перед кем! в такое время! Поверить не могу, что наши поиски были тщетны, что мои теории были ложны, что А. поверил мне напрасно, а все прочие напрасно поверили нам двоим! Мы сильно продвинулись вперёд, но Тельман — этот древний увалень, не дающий прохода молодым, — оказался впереди всех, кого он развернул, всех их вместе взятых. Всех нас вместе взятых.
Злость грызёт меня, и лишь потрясающим усилием воли я подавляю свои порывы. Уйти сейчас — упустить возможность, которой никогда не будет. Я не дал окончательного ответа, взяв время, чтобы всё обдумать. То бьющееся сердце — поставленная на колени Природа. Заключённая в химическую формулу Жизнь-вопреки-Смерти. И это, я уверен, лишь самая верхушка айсберга, спрятанного Тельманом в его подвалах.
Как не хватает сейчас рассуждений А.! Но даже его старые письма не вносят порядка в хаос моих мыслей.


10 сентября
И всё же наше дело — в победе. Глупо хвататься за соломинку, когда рядом есть крепкий плот. Он построен не моими руками, но белых пятен с лихвой хватает, чтобы я достойно использовал предоставленную мне фору. Из этого плота я отстрою самый быстроходный фрегат, который понесётся, обгоняя попутный ветер! Не важно, кто стоял за штурвалом в момент отплытия, важно, кто будет стоять за ним по возвращению в порт — и это с полным правом могу быть я!
НИКТО НЕ МОЖЕТ

Однако я не могу решать за А. Не имею права решать без него, когда столько между нами было разделено поровну. Не без сожаления — каюсь! — я сообщил об этом Тельману, и сейчас, оглядываясь на тот разговор, затрудняюсь сколько-нибудь точно истолковать выражение его лица. Он кивнул благосклонно, но определённо ждал от меня иного ответа.
Далёкий А., что ты сказал бы, пригласи нас Тельман в ****** вместе? Что ты сказал бы на само приглашение разделить с ним стол и чашку чая? Теперь тебе придётся его выслушать, а ему придётся смириться с твоим присутствием. Вместе мы выжмем из его разработок всё.


11 сентября
И вновь ******, вновь далёкое поле и подступающий к самым окнам лес. Имение Тельмана, если его можно так называть по теперешним классификациям, поражает своей обстановкой. Сколько памятников прошлой эпохи осталось в Столице, но все они залиты, словно формалином, смесью из времени и пыли. А этот дом олицетворяет собой само таинство, свершающееся в нём: он живёт, оторванный от всякого снабжения, он живёт, хотя давно должен был отмереть, засохнуть и рассыпаться прахом. Язык не повернётся назвать его искусственным, какими сейчас смотрятся квартиры, обставленные “по тому образцу”, и ничто не искажает его пропорций и цветов.
Тельман любезно провёл мне небольшой экскурс в историю его семейства (часть охотничьих трофеев принадлежит ему! неужели в этих лесах вправду что-то водится?) и оставил знакомиться со своим обиталищем, исчезнув в его недрах. Трудно, почти невозможно поверить, что под паркетами, испещрёнными благородными метками древности, скрывается современнейшая лаборатория. Много из того, что я успел заметить в свой прошлый визит, нельзя достать на просторах нашей страны и сложно провезти мимо всевидящего ока Инквизиции. Я бы хотел попасть туда вновь, однако Тельман воспротивился. Он ждёт ответа, ждёт моего решения, и это разумно, но решения я не приму, пока не вернётся А.
не вернётся

Моё условие непоколебимо.


12 сентября
Тельман предоставил меня самому себе, подолгу пропадая в своих подвалах. Я порывался уехать — какой прок, если мне, буквально повисшему между небом и землёй, нельзя ещё узнать детали его работы? — но он настоял, пообещав предвосхитить мои сомнения насчёт цели моего присутствия. Смысл его фразы ускользает от меня: предвосхищать, пожалуй, уже поздно. Однако я заинтригован — определённо. Что бы ни показал мне Тельман, я жду этого с жадностью.
Попытки предугадать состав сродни гаданию на кофейной гуще. Глядя на свои записи в журнале, понимаю, как много ещё возможных вариантов я не указал по той простой причине, что мне не хватит на это чернил и бумаги! И все эти теории — лишь теории, жизнеспособность которых едва ли превышает процент. Хотел бы я знать, как среди них Тельман нашёл ту самую.


13 сентября
Всё повторилось. Снова. Упадок сил, отсутствие любых иных признаков какой бы то ни было болезни. Словно что-то вытягивает из человека жизнь — быстро и досуха. Мужчина из прислуги, худо ему стало поздно ночью. Судя по прошлым случаям, жить ему осталось не дольше трёх дней, но хуже этого другое: это и есть то, что Тельман хотел показать мне. Заболевшего. Он много говорил, но речи его не укладываются у меня в голове. Бред. Это сущий бред.
ты глупец, слепой глупец



14 сентября
Тельман продолжает убеждать, что единственное связующее звено — якобы — это мы с ним. Мы оба знали К. и М., но с Ольгой Тельман знаком не был. С Ольгой, К., М. и с местным пациентом одновременно знаком был только я. Единственное связующее звено — якобы — это я. Выслушивать это решительно невозможно, у меня закрадываются (мягко сказано!) серьёзные подозрения о ментальном здоровье Профессора. Быть может, он гений, но мешало ли это кому-либо сходить с ума?
Однако вероятно, что я, избалованный вечным присутствием подле меня А., тороплюсь с выводами. Гений Тельман, скрывавший свои разработки, разжившийся иностранным оборудованием, умён и хитёр как лис. Это может быть фикция. Постановка. Попытка убедить меня в том, чего не может быть. Зачем?
Сердце было настоящим, я лично иссекал его из грудной клетки суки, лично фиксировал все данные. Фокус такого уровня стоит дороже иных исследований, но вот это? Мотивы и цели Тельмана скрыты от меня за тёмной завесой. Играть собой я никому не позволю и, тем более, не позволю ему. Пока я не пойму, в чём здесь дело, я ни на что не согласен.


15 сентября
Места здесь чудесные, потому что глухие. Продираясь сквозь кустарники, невольно представлял открытого всем ветрам А. посреди куцых степей. Какая всё же огромная между нами разница! И как плохи в окрестностях дороги.
Завтра еду домой. С Тельманом мы окончательно рассорились, не в силах принять друг друга. Дожидаться “смерти” пациента я не стану, подозревая, что Тельман, движимый желанием продемонстрировать мне плоды своих трудов, излечит его чудесным образом. Действительно он это сделает или нет, но без материалов я ему не поверю, поставив под сомнение уже сам факт неизвестного недуга, а материалы он мне не предоставит из принципа. Это будет пат.
Если Тельману действительно что-то от меня необходимо, пусть действует вновь.


16 сентября
Опять новости. Опять знакомые имена в некрологах. Странно смотреть на возящихся в своих вольерах щенков. Лиза сияла от радости каждый раз, как я входил в дом, но прикасаться к ним я ей запретил. Могу на неё положиться, это приятное и недооценённое чувство. Женщины хрупки в своём любопытстве, но перед наукой Лиза испытывает такой раболепный трепет, что достаточно сказать ей лишь полслова. Вдобавок пригрозил им неминуемой смертью при нарушении режима. Этого должно хватить.


17 сентября
Один из них сегодня не смог подняться. К восьми часам вечера сердце встало. Провёл вскрытие: вломился к Голдеру, стращая срочными работами, не терпящими остывшего материала. Долго убеждать его не пришлось, но думается мне, он так и не поверил, что причина смерти была всё та же. Я не ветеринар, и на вопрос о моей уверенности в диагнозе ответить убедительно я бы не смог. Пусть лучше прослыву фанатиком, чем умалишённым, верящим в проклятия и порчи. Я не верю.
Не верил и в то, что эксперимент с собаками закончится хоть чем-то, не думал об этом, как об эксперименте, пока первый из трёх не отказался вставать к миске. Не смел думать, не смел признаться в своих мыслях, укрываясь теми желаниями, которые и должны бы руководить людьми, выкупающими собак в большой пустой дом.
Сколько ещё потаённых, постыдных, заведомо невозможных идей найдёт своё воплощение в этих стенах? Сколько из них я вынужден буду признать правдивыми?
Почему я это делаю?


18 сентября
Проснулся от тяжести на груди. К моменту моего пробуждения он совсем остыл.
Вскрытие не показало ничего нового.


19 сентября
Все трое — разных пород, взяты в разных местах, содержались вдали друг от друга в разных комнатах, исключительно здоровые, без каких-либо проявлений беспокойства.
Единственное, что их объединяло — владелец.
Сложно не лгать себе. Я говорю: Тельман сумасшедший. Я думаю: это многое объясняет. Это может быть неизвестная болезнь, стремительная и беспощадная, к которой я имею иммунитет, но если допустить… если хоть на минуту позволить себе ход “от противного”… Всё встаёт на свои места. Мысль эта точит меня изнутри, колется у самого основания черепа. Я пытаюсь убедить себя — это игры разума, но сейчас в это поверить сложнее, чем было в прошлый раз.
Что, если Она против? Как я могу в это верить? Почему я страшусь писать его имя?
ты знаешь почему
ты знаешь



20 сентября
Отослал Лизу подальше от дома. Когда-то и затмения считались карой богов.


21 сентября
Моё согласие не требует от меня ничего сверх самого согласия. Близкое знакомство с разработками Тельмана даст мне исчерпывающее понимание его замыслов и обретённых знаний.

Уехал под покровом темноты, чтобы избежать нежеланных встреч. Долго решался, ехать ли всю дорогу одним экипажем или разделить путь надвое: до городской черты и дальше. Один большой шанс или два небольших? Как лучше играть с Судьбой? Эти мысли казались и кажутся мне игрушечными, наивными, но в глубине души я знаю, что они настоящие. Что страх мой — настоящий. Отогреваясь у камина в гостевой спальне, которую я так легко уже называю своей, я всё никак не могу по-настоящему согреться. Не знаю, куда мне клониться. Ублажить ли свою гордость, так противящуюся кукольным ниткам на запястьях, или всё же поддаться надежде, что Тельману всего лишь удалось запугать и запутать меня, талантливо напустив морок.
Самообман так сладок и прекрасен, когда в него веришь без оглядки. Увы! Я полагал, что и без того слишком многое могу себе представить. Я считал, что гибкость ума, позволяющая выйти за пределы очерченных рамок, — это моё преимущество, помогшее мне продвинуться так далеко. Действительно ли я вышел за пределы?
Мы почти схлестнулись с руководством Университета и уже готовились искать помещение в другом месте. Моя самоотверженность казалась мне такой естественной, но лишь два шага, которые вместо меня тогда сделал Тельман, обратили бы на нас взор Инквизиции.
Я был так горд, что нам всё же позволили остаться. Я был так слеп!
Я так слеп сейчас, отказываясь и опасаясь верить во что-то иное, но мне придётся принять какое-то решение. Боюсь, что бы я ни решил, я вынужден буду довериться Тельману.
ДОВЕРИТЬСЯ ТЕЛЬМАНУ



23 сентября
Руки у Властей тем чернее, чем крепче они держатся за своё место. Не могу поверить, что Инквизиция не только прекрасно знает о происходящем, но и одобряет изыскания профессора. Не могу поверить и, одновременно, легко допускаю такую возможность. Финансы и оборудование. Испытуемые.
Эти несчастные приговорены к торжеству разума над телом, торжеству науки над законами и человечностью. Смертная казнь для них была бы избавлением, и многие молят о ней из-за стен. Многие уже не могут и молить.
Их совсем немного, но Тельман с ними не церемонится. Стоит лишь вспомнить: ради того, чтобы убедить меня, он пожертвовал одним из своих людей. Теперь я уверен, что пожертвовал — его тело я видел в секции морга. Шарлатанство или нет, но труп ещё не успел сильно разложиться; ему от силы три дня, и Тельман убеждает меня, что всё остальное время его человек был болен, но жив. Я не поверю в это без доказательств и полного курирования нового случая, но Тельман и не думал сопротивляться мне. Он поддался так легко, что на миг я ощутил, будто потерял единственную опору. Боюсь, когда Тельман подхватит меня за локоть, даруя равновесие, обратного пути не будет. Его открытость настораживает меня сильнее, чем попытка что-либо умолчать.
ДОВЕРИТЬСЯ ТЕЛЬМАНУ



24 сентября
Они сидят там смирные, вялые, в каком-то погранично-шоковом состоянии. Говорят, они попадают сюда в таком виде, хотя пока сложно утверждать, что это не последствия заточения в одиночных камерах. Они не изолированы, только разделены несколькими пустыми секциями друг от друга. Толстые стены, пожалуй, лишняя предосторожность при их состоянии, но здесь так мало персонала! Тельман за всем следит в одиночку, и если он не лжёт об этом намеренно, то наверняка заблуждается, как заблуждались бароны, присваивая себе заслуги вассалов. Он состоит при Совете и по крайней мере три дня в неделю находится в Столице, и всё же совмещает столь высокий пост со своими исследованиями. Ознакомившись с ходом дела, я теперь уверен, что его прислуга гораздо более осведомлена, чем выглядит на первый взгляд. Прислуга осведомлена — и все-таки её так невообразимо мало. Конечно, в этом я Тельмана всецело поддерживаю.
Тельман же поддерживает меня, постепенно вводя в курс дела. Собачье сердце действительно было лишь фокусом: это давно оконченный этап разработки. Люди. Уже несколько месяцев здесь одни только люди, и после вчерашнего Тельман всерьёз переживает за моё восприятие его дела. Не знаю, стоит ли мне беспокоиться так же. По дороге к прогрессу неизменно приходится приносить жертвы, и наше счастье, что это будут люди, которые никаким иным образом пользу принести уже не могут. Приговорённые к смерти, они попали сюда не по своей воле, но и я здесь не для собственной выгоды. Какие бы прекрасные дали я ни рисовал себе, если Тельман был прав в своих жарких речах, то многие до сих пор в опасности. Достойнейшие из достойных, ценные умы, любимые другими людьми, они ходят под Дамокловым мечом, который я — и никто в мире — не в силах оттолкнуть прочь. Пока я здесь, вероятно, они в безопасности, но как знать, нет ли в мире другого такого Данковского? Готов ли я провести остаток жизни в отшельничестве, чтобы не подвергать никого риску?
Как сильно рискуют те, кто уже находится со мной в одном доме?
Разобраться в этой мистике и найти ей объяснение — дело моей чести и наших жизней. Чем бы оно ни было, я вытащу суть на поверхность.


27 сентября
Этот Эликсир Жизни, как зовёт его Тельман, — невозможная теория и невозможная идея, оказавшаяся правдой. Он истощается, и следом истощается, стареет и умирает организм. Тельман сумел его выделить, но не нашёл источника. Ему приходится работать с кровью, с большими объёмами крови, чтобы извлечь из неё сколько-нибудь приличное количество этого вещества. Поэтому я здесь. Я должен определить, чем оно продуцируется. Мы должны попытаться получить его искусственно.
Сейчас, в одиночку, я не могу ничего. Пока Тельман в Столице, мне остаётся лишь изучать его записи и наработки. Колоссальный объём исследований, который я должен поглотить в сжатые сроки. Ничего нового, но слишком сложно понять, отчего возникают мои вопросы: от нехватки времени или из действительных пробелов. Часть информации он, кажется, намеренно не держит записанной. Или, по крайней мере, записывает куда-то ещё.
Хотелось бы верить, что из города он вернётся с новостями. Душа моя не на месте.
считай, что её уже нет



10 октября
Моя беда в том, что весь путь был проделан совсем не мной. Пожиная плоды чужих трудов, я вынужден трижды обращаться к самому себе с вопросами. Как бы я действовал на его месте? На что бы я пошёл ради достижения цели? Стоит ли оно того?
Я теперь яснее понимаю, отчего так трудно было нам. Даже для меня, искушённого уже живыми опытами, решения Тельмана сложны и неочевидны. Моих знаний хватает, чтобы объективно оценить бесперспективность и ложность прочих путей, но предъяви Тельман подобное в Университете — даже с подготовкой и полными выкладками его отправили бы на эшафот. Пусть его поддерживает Инквизиция, но даже они ничего не смогли бы противопоставить ужасу, который могут вселить эти исследования в обывателей!
Я должен отдать ему должное: несмотря на его жестокость и прямолинейность, он заботится о своём деле и, пожалуй, чётко понимает, с кем и о чём следует разговаривать. Тельман принимает меня равным, и я искренне стремлюсь понять каждую мысль, которую он старается до меня донести. Тупик, в который неизбежно зашли эксперименты на животных, я готов принять. Человеческая натура, сама человеческая психология, образ мысли, способ осознания: всё это делает нас теми, кем мы и являемся. Это наше преимущество перед прочими видами, наш билет на вершину пищевой цепи, но страх, умение предполагать и предвидеть играют с нами злую шутку. То, что концентрация вещества в крови повышается в критических ситуациях — простое и закономерное предположение, вполне ожидаемо оказавшееся правдой, однако искусственная стимуляция его выработки у людей, в отличие от животных, даже не требует особых сил. Тельман использует одного человека, и этим запугивает ещё троих.
Неудивительно, что к тому моменту, как их ресурс начинает иссякать, люди почти не способны соображать. Они становятся слабы и восприимчивы, любое нарушение может спровоцировать смерть всего организма. То, что я принял за основные исследования — лишь их второй и завершающий этап. Не уверен, что готов воочию увидеть первый.
ТЫ ДЕЛАЛ ЭТО СВОИМИ РУКАМИ



15 октября, мятая записка с подпалёнными краями
<…> прошу тебя, напиши мне. Ты не ответил ни на одно моё письмо, ты оборвал все контакты с Университетом, выгнал Лизу, пропал неизвестно куда. В “Танатике” никто не знает, куда ты исчез. Крыса Тельман мне лжёт или чего-то недоговаривает, я в этом уверен. А между тем у меня наиважнейшие новости, которые ты должен узнать лично. Я не раскрою их никому, пока не поговорю с тобой. Как только увидишь это письмо, умоляю тебя, найди меня.
Обязательно найди меня.
Твой А.
15.X



25 октября
Я ожидал этого. Новый случай слабости так и не удалось излечить, но благодаря нашим стараниям он затянулся настолько, что смерть, кажется, отступилась и пошла в обход. 17-й демонстрирует всё те же признаки, и теперь они с 11-м оба на грани — такого раньше никогда не было. Хотел бы я знать, что это означает: нашу победу или неизменную эволюцию и развитие самой болезни?
К сожалению, мы слишком ограничены в ресурсах. Объёмы забора крови увеличивать нельзя. Я попытался усовершенствовать технологию, предлагал задействовать дополнительные болевые точки и применить психологические техники, но Тельман достиг предела человеческих возможностей. Превзойти имеющийся результат нельзя, и единственное, что могло бы нам помочь, это дополнительный человеческий ресурс.
Возможно, Тельман сможет что-нибудь сделать. Возможно, я наконец-то получу известия из Столицы. Меня беспокоит столь долгое молчание, но мне ли судить, когда жизнь моя в считанные дни перевернулась с ног на голову, превратив меня из спасителя в убийцу — и обратно. Одного я боюсь: чтобы проклятие моё, если оно существует, не легло и на него.
Прости меня, прости меня, прости



30 октября
В этом весь Тельман: дело для него превыше всего. Любое отклонение от заданного курса он расценивает как слабость, а слабости души он презирает до крайности. Я всё ещё не могу простить его за то, что ткнул меня носом в смерть Ольги, как нашкодившего щенка, хотя знал — я уверен, что он тогда знал! — о постигшем нас несчастье. Не имея возможности забыть этот эпизод наших отношений, я, однако, не могу обесценивать силу его подхода, столь редкого и столь необходимого в наш век назревающих открытий. Пора! Пора отделить зёрна от плевел, пора взяться за наши жизни и направить их в русло благоденствия!
Во мне так много идей и мыслей, что я с трудом засыпаю и мало сплю. На проверку их всех уйдёт немало времени, но интуиция Тельмана и его опыт помогут мне отсеять лишнее и выбрать наиболее вероятное. В конце концов, если мне наконец-то удастся локализовать источник секреции, всё пойдёт куда быстрее и легче.


7 ноября
Получается, что он уже давно вернулся.
Благодарен провидению, что Судьба развела нас с ним, и теперь я покоряюсь ей — нам нельзя видеться для его же благополучия. Я рад, что уехал тайком, никому не сказав, и теперь мне сложно выразить обуревающие меня чувства. Я жажду предупредить его о нависшей опасности, я готов умолять уехать прочь хотя бы на ближайшие месяцы. Я всё ещё горю любопытством, где он был и какие вести принёс. Наши с ним исследования…
Наши с ним исследования не безнадёжны. Тельман идёт другой дорогой, но в ту же сторону. Всё, что я делаю здесь, я делаю так успешно исключительно благодаря наработкам “Танатики”. Наша лаборатория ещё не заслужила своего собственного названия, скрываясь внутри биологической кафедры Университета, но одного мощного рывка нам бы хватило, чтобы вырвать финансирование и отстоять не только своё право существовать, но и право существовать самостоятельно. Мы давно мечтаем об этом, и однажды мечты наши претворятся в жизнь. Когда это произойдёт, мы будем готовы: с названием, с планами, с верными нам талантливыми людьми. Нас ничто не остановит!
Как тяжело мне не иметь возможности поделиться с ним своими открытиями, как тяжело переживать за часы и сутки, проведённые рядом. На нём стоит особая метка, и каждый новый день я боюсь получить дурные известия. Чувствую себя виноватым в его одиночестве и своём молчании, но однажды он простит меня.
Однажды он узнает обо всём, что я здесь делаю. Поймёт ли он?


27 ноября
Чем дальше я продвигаюсь, чем лучше разбираюсь в механизме происходящего, тем сильнее мне хочется назвать это вещами “мистического толка”.
Смерть всё же сильнее нас, её словно ведёт какая-то неодолимая воля. Мы вынуждены были пустить в работу сразу весь блок второго этапа: слабость вцепилась в каждого из них и не желает отпускать. Все наши запасы расписаны буквально по каплям. Боюсь, если мы не оставим ей на растерзание хотя бы кого-нибудь из “группы риска”, следом она вцепится в глотку кому-то здоровому.
Вцепится в кого-то из нас.
Мысли мои не здесь.
отдай ей ОТДАЙ ЕЙ ЕГО



30 ноября
Его больше нет.


точная дата не установлена
Это моя вина.
ВИДИШЬ ЭТО ТВОЯ ВИНА



2 декабря
Вчера хоронили А.


9 декабря
Не могу простить себя за то, как принял известие о его смерти. Страх, сковывавший всё моё существо, отступил. Мысли мои меня не достойны и им не заслужены. Я испытал радость настолько искреннюю и низкую, что не в силах был пойти за ним до конца. И к счастью! Говорят, было много людей. Только теперь я в полной мере осознал, насколько опасно было бы мне появляться там. Не знаю, когда я во всём этом уверился, но с фактами спорить сложно.
Факты, чёртовы факты. Мои же идеи и убеждения играют со мной злую шутку. Я сомневался в провидении и божественной воле. Я верил, что всё в этом мире подчиняется законам, что даже смерть подчиняется законам и эти законы можно обойти. Я в это верил, несмотря на то, что не видел тому подтверждений, я лишь чувствовал: оно существует — и жаждал найти.
Теперь один из этих Законов лежит перед моими глазами, скрытый в числах таблицы и отметках в журналах. Злая, ненавистная мне закономерность данных, от которой в жилах стынет кровь.
Прости меня, Саша, теперь верить совсем не хочется.
Прости меня.


точная дата не установлена
“Так не должно быть?”


точная дата не установлена
adapto
Приспособление строения и функций организма, его органов и клеток к условиям среды.


точная дата не установлена
Адаптация не есть обретённое безразличие. Мы должны


точная дата не установлена
Мне кажется, она смеётся надо мной. Прямо сейчас, пока я сгораю в бесплодных попытках, она стоит позади, склоняется над плечом и мерзко хихикает в самое моё ухо. Ей даже не нужно видеть мою работу. Достаточно того, что я САМ её вижу. Я топчусь на месте, я хожу по одному и тому же кругу и не могу разорвать цепь. Мне не хватает сил. Где-то здесь. В моих идеях, записях и опытах кроется разгадка. Я чувствую её под пальцами, но никак не могу ухватить. Я только напрасно трачу чернила и время, укрывая ими истинную суть вещей, но никак не могу остановиться. Я пишу только для того, чтобы писать. Вывожу давно заученные формулы и меняю формулировку предложений, надеясь, что ответ, который вертится у меня на языке забытым словом, сам собою выплывет на поверхность.
Как оглушённая или задушенная льдом рыбёшка.
Н е в е р ю.


точная дата не установлена
Я нашёл его записи, я нашёл ВСЕ его записи. Я нашёл письма А., он скрыл их от меня!
Он всё знал.


точная дата не установлена
Тельман — тварь и чудовище. Как долго я хожу по острому краю, как давно его меч занесён над моей головой? Что удерживает Тельмана от того, чтобы забрать моё проклятие силой? Быть может, оно и вправду дарует бессмертие... Пока Тельман верит в это, я защищён.
Я защищён.
Я защищён.


точная дата не установлена
Как Тельман убедил меня? Как он смог убедить меня, что я совершаю благо? Как я мог посчитать, что эта скотобойня, эти пытки могут принести кому-то благо? Я ничего не заметил. Слепец! Невероятный слепец! Я ничего не понял. Всё зашло слишком далеко. Всё, что я делал, служило на пользу лишь одному человеку.
Я ведь врач. Я поклялся спасать чужие жизни. Сколько я отнял? Скольких я спас?
Одного. Одного. Всего одного. Всего одна жизнь за десятки ушедших. Смешно.
Это смешно. Смешно. Так не должно быть.
Убийца.


точная дата не установлена
Отсюда никто не уйдёт. Я защищён. Они — нет.


точная дата не установлена
Тельман ошибся в одном. Мало отказаться. Отказаться нельзя. Тот сумасшедший — с него всё началось. Он не отказался. Он выбрал путь, по которому ОНА не смогла пройти за ним следом. Единственное, что заставит её от меня отцепиться, это моя смерть.


точная дата не установлена; вероятнее всего: март сего года
Дневник. Мой дневник будет доказательством свершённых здесь злодеяний. Только он; все иные записи — свои и Тельмана — я сожгу.
Все эти люди, все эти ЯКОБЫ приговорённые люди, они не были первыми и никогда не будут последними. Тельмана не заботит прогресс. Его не волнуют мои наработки. Его полностью устраивает нынешнее положение дел.
Он верит, что это суть симбиоз, что сущность, сидящая на моих плечах (чем бы она ни была), дарует мне бессмертие, забирая взамен жизни других. Верит, что оно помогло мне пережить ту страшную рану. Считает, что я уже мёртв.
Возможно.
Полагаю, всё дело в том, что Тельман — тоже мёртв. Всё это, весь этот конвейер страданий существует до сих пор потому, что Тельман давно не жилец. Он живёт за счёт них. Хочет жить за счёт меня. Хочет забрать моё проклятие себе.
Все его изыскания были направлены на это. Быть может, они даже были направлены на её создание. Удивительная судьба, невозможное совпадение. Столько исследований границ возможной жизни, и все они ради того, чтобы Тельман сумел правильно подставиться под удар. Всё это — ради теории: неподтверждённой и смешной. Всё ради жизни.
Мы готовы на всё ради жизни.
Один человек возжелал бессмертия — и вот чем всё обернулось. Из-за одного этого человека погибла вся моя семья. Что же будет, если таких людей появится сотня? Это был один человек, и он должен заплатить.
Мои руки в крови, но сейчас смех мой не кажется мне ненормальным. Мне не стыдно перед памятью Ольги и моего Александра, не стыдно ни перед кем из танатологов и друзей. Я искренен и чист, потому что мне больше некого и нечего терять. Я свободен и распоряжусь своей свободой единственно верно.
Я свободен, пока Тельман цепляется за остатки своего существования и питается чужой кровью. Я всё это остановлю самой малой ценой из всех, какие мне приходилось здесь платить: своими совестью и жизнью.
Один человек возжелал бессмертия. Всего один.
Это был я.



***

Все тела были опознаны. Охотничье ружьё — найдено рядом с Тельманом. Подвал оказался разгромлен, в нескольких камерах найдены трупы вероятных испытуемых. Группа насчитала два с половиной десятка. Дневник обнаружили в гостевой комнате на столе. Данковского найти не смогли.
Все изъятые и спасённые материалы перечислялись в описи, но ничего путного там, конечно же, не было. Всё, что ещё можно было использовать, лежало сейчас перед Германом за подписью Александра Яковлевича. Многое оставалось неясным.
«Судьба Д. Данковского до сих пор нам неизвестна».
В шестом часу в сорок шестой квартире третьего Блокадного раздался протяжный звонок. Подряженный посыльным младший инквизитор почтительно склонил голову, стукнув каблуками, и протянул через порог запечатанный конверт.
— Господин Орф, вам письмо от Велихова. Инквизитор Левый, вернувшийся из ******, скоропостижно скончался.

Герман невольно стиснул зубы. Отдавать приказ об изоляции было уже поздно. Господин Велихов был заинтересован в деле. От истоков Авы в Столицу направлялся поезд с двумя весьма осведомлёнными пассажирами.
А череда смертей только начиналась.

@темы: фанфик, миди, джен, Мор (Утопия), G-PG