Naians
Отсюда нет выхода.(с)про фандомы
Название: Быть, стать, забыть
Автор: Naians
Бета: bocca_chiusa, Pasht
Задание: «Иметь или быть»
Фандом: Мор (Утопия)
Размер: мини, 2875 слов
Пейринг/Персонажи: Даниил Данковский/Артемий Бурах
Категория: слэш
Жанр: романс
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: воля сделает любой выбор правильным, даже если чужие ожидания не оправдываются. Артемий Бурах уничтожил Город и не возглавил Уклад. Но что ему делать теперь — остаться в новой утопии или принять предложение Данковского уехать с ним в столицу и всё-таки стать врачом? И зачем это Данковскому?
Примечание/Предупреждения: 1) возможен ООС персонажа; 2) финал утопистов

Пушки грохотали, разнося Город и Бойни. Артемий смотрел на это, принимая ответственность за своё решение, как принял сдержанное разочарование юной Виктории, гнев Оспины, чёрную тоску Аглаи. Он позаботился, чтобы в Бойнях и Термитнике не осталось ни одного человека и быка, вывел всех здоровых горожан, передал детей-Приближенных с рук на руки Капелле — они будущее нового Города, его мозг, лёгкие, сердце, и неважно каким Городом, старым, новым ли, но они назначены править.
И они будут жить на чистой земле, без заразы, таящейся под ногами.
Бакалавр Данковский оказался прав, хоть и лукавил в мотивах: в этом городе нельзя оставаться, его нужно уничтожить. Не ради Многогранника, а ради людей.
Город — это люди, а не дома, и именно людей нужно уберечь от новой эпидемии. Этого хотел отец, и Артемий выполнил его волю. Он сохранил одного удурга, Симона Каина, заполнившего собой Многогранник, и пожертвовал другим удургом, больным и умирающим, выпустив из него людей. Каины создали его, Каины же смогут построить новый город среди степей, и Ольгимские их поддержат.
Воля сделает любой выбор правильным.
Отец может покоиться с миром. Всё закончилось.
Артемий сидел в стороне от палаточного лагеря, разбитого для горожан. Его помощь больше не требовалась, и он смог наконец подумать о своём будущем. Однако мысли были безрадостными: будущего у него не было. После произошедшего Уклад отверг его, негодного Служителя, не принёсшего человеческой жертвы и разрушившего устоявшийся порядок вещей в буквальном смысле слова. Ольгимским он тоже не нужен — менху, лишённый власти. И какой путь ему выбрать? Остаться строить новый город и врачевать, как отец? Уехать, ведь корней он лишил себя сам? Кем Артемий должен быть?
Степь зашумела под чужими шагами. Артемий повернул голову к присевшему рядом Данковскому. Столичный бакалавр торжествовал, и даже слабого лунного света хватало, чтобы это увидеть. Голос его, однако, звучал участливо:
— Что вы намерены теперь делать, Артемий?
— Не всё ли тебе равно, ойнон? Я больше ничем не полезен для тебя.
— Может, я смогу быть полезен вам?
Артемий хмыкнул. Обычно он легко определялся с отношением к людям, но Даниил Данковский был исключением. Артемия к нему тянуло, но понять бы почему? Не только из-за расчётливой заботы, которую тот проявлял (ведь зашитые раны, возвращённое наследство и сон в нормальной постели не перестанут быть таковыми потому, что Данковский таким образом его «прикармливал»), не только из человеческой симпатии, но и потому что они были повязаны кровью. Они оба замарали руки, борясь с Песчанкой, принесли множество жертв и отняли чужих жизней на три смертных приговора. Данковский нравился ему, но он же вызывал глухое раздражение своим беспардонным использованием окружающих, непрошибаемым самолюбием, высокомерием. Как же, столичная знаменитость, скандально известный учёный-танатолог, бакалавр медицины в свои двадцать восемь лет... А кем был сам Артемий, при разнице всего-то в два года?
Да никем. Никем не был, никем не стал. Ничего не имеет. Дороги закрыты, линии будущего оборваны.
— Вряд ли. А ты что будешь делать? Останешься строить утопию Марии?
— Шутите? Меня ждут моя «Танатика» и мои люди. Многогранник цел, эпидемия побеждена — я наконец могу вернуться к своим делам. Но кое-что меня волнует.
— Что же?
— Ваша судьба.
Артемий покачал головой.
— И что тебе до неё?
— Объясняю: я встретил человека с золотыми руками, который мог бы стать блестящим хирургом, если бы наконец доучился и получил диплом. А вместо этого человеку приходится убивать, собирать траву и продавать самогон собственного производства. Это самое возмутительное зарывание таланта в землю, какое я только видел.
Артемий вздрогнул. Сжал кулаки. Разжал и посмотрел на свои руки, белеющие в темноте: мозолистые, изрезанные твирью... руки убийцы.
Он ведь хотел стать врачом. Отец этого хотел. Так почему же всё так обернулось?
— Не тебе решать мою судьбу, ойнон, — глухо ответил он.
Данковский кивнул. Голос его, мягкий, вкрадчивый, лился ядом в нанесённые раны.
— Решать, конечно, вам, Артемий. Но я бы хотел помочь. Вы учились медицине десять лет, но так и не получили диплома — разрешения практиковать в городах. Здесь это будет не важно, но то, что этот город уже с вами сделал... нравится ли вам это? Таким человеком вы хотели стать?
— Не забывайся. Я убивал, потому что это было необходимо. Ты снова считаешь себя лучше меня? Ты, не замаравший рук лишь из-за местных запретов?
— Не считаю. Но я уеду отсюда, и этот этап моей жизни будет закрыт. Я вновь стану тем, кто я есть — учёным, медиком и законопослушным гражданином. Вы можете поехать со мной: у меня достаточно связей, чтобы вас взяли на третий-четвёртый курс одного из столичных медицинских университетов. Несколько лет усердной учёбы — и перед вами откроются сотни путей. Захотите — вернётесь сюда или станете блестящим столичным хирургом. Это — то, что я могу и хочу сделать для вас и для покойного коллеги Исидора.
— Зачем тебе это?
— Я так хочу. Но решать — вам.
У Артемия гудело в ушах. Отец столько лет готовил его как своего преемника, как менху и Служителя, но... Отца больше нет. Нет и Города, которому нужно служить, а у нового будут свои правители и свои лекари. Уклад отверг недостойного, но Артемий и сам не горел желанием вновь погружаться в эту тёмную, жестокую культуру предков — слишком долго он жил вдали, среди цивилизованных людей. Уклад требовал смерти Аглаи, оказавшей ему огромную помощь и виновной лишь в том, что полюбила (пусть и безответно) будущего Старшину Боен. Все эти кровавые жертвы, страшные обычаи — должен ли он принять их, чтобы продолжить таглур Бурахов? Но отец дал ему выбор в последнем письме, как и десять лет назад, когда отправил изучать мир. Теперь Артемий знает, что есть и другая жизнь. Порученные отцом обязательства выполнены, а дом разрушен. Всё, что он имеет, уместится в одну большую шкатулку. Так что же держит его в этом месте?
Ничего. А выживать в городах он умеет куда лучше, чем в степях.
Ему вдруг стало легко и спокойно. Он сделал свой выбор.
Данковский протянул ему руку, и Артемий сжал её.
— Поедете со мной в столицу, Артемий?
— Поеду.
И они уехали с первым же регулярным поездом.
Столица встретила Артемия равнодушно, как тысячи приезжих до него. Так странно было видеть чистый город без трупов, крыс и окровавленных тряпок... он привык к этому, словно последние двенадцать дней были всей его жизнью. Вдосталь есть, мыться, регулярно бриться, спать в тепле и на чистых простынях — простые радости наполняли его новую жизнь покоем и умиротворением. Столица была равнодушна, а вот столичный бакалавр оказался неожиданно заботливым покровителем. Данковский жил в просторной квартире и предложил Артемию в ней остаться, выделив отдельную комнату. Небрежным жестом отмёл все возражения.
— Вам вначале на ноги встать надо, а я всё равно живу один. Какой из вас выйдет врач, если вы будете снимать угол в клоповнике с кучей соседей? Что вы в такой обстановке выучите?
— Я могу переехать в общежитие, когда поступлю.
— И всё равно будете жить с кем-то. Почему бы не со мной? Отбросьте эту ложную скромность, она здесь никому не нужна.
Артемий пожал плечами и не стал спорить. Настойчивость Данковского удивляла, но не слишком беспокоила его. В долгу он не останется, а если бакалавр решил поиграть в благодетеля — пусть его. Так будет проще. Да и общество его не сказать чтобы раздражало. Одержимость Многогранником схлынула, и с ним снова можно было нормально общаться. Слово своё Данковский сдержал: подёргал за ниточки, оказал пару услуг, созвонился с ректорами университетов, в которых Артемий учился, и его приняли в столичный медицинский.
— Только в этот раз придётся всё же сдавать сессии, а не ходить вольнослушателем.
— И посещать всякую дурь вроде философии? — бурчал Артемий, разглядывая новенький студенческий билет.
— Именно. Хотя тут могут быть варианты. Если философию всё ещё ведёт госпожа Кац, то вы можете её просто соблазнить. Она любит молодых людей.
Артемий приподнял брови.
— И многое ты так сдавал, ойнон?
— Увы, в юности я был слишком гордым, — рассмеялся тот. — Да и философские дискуссии с ней мне были интереснее постели. Так что мы обошлись трогательной платонической дружбой.
Жизнь понемногу налаживалась. Кровавое марево эпидемии постепенно стиралось из памяти, а вот несбывшаяся судьба продолжала цепляться за ноги. Ночами Артемий бродил по степи, тяжёлым шагом припечатывал камни Боен, обходил город полновластным хозяином. Уклад склонялся перед ним, Ольгимские уважали, горожане боязливо уступали дорогу единственному менху, который знал, как подавить Песчанку. На месте вырванного с корнем Многогранника вырыли колодец — если болезнь посмеет вернуться, то крови для сотворения панацеи будет достаточно. Никто не умрёт от Песчаной язвы в городе, которым правит верный Служитель из рода Бурахов.
Потом Артемий просыпался и долго лежал, слушая уличный шум. Он мог иметь огромную власть и уважение в Городе-на-Горхоне, если бы сохранил его. Даже юные правители не забрали бы у него всё. И был бы он совсем другим человеком. От всего этого он отказался.
Когда размышления грозили превратиться в сожаления, Артемий вспоминал другую сторону медали. Раскрытые по линиям тела — всего лишь мешки с органами для обмена с Червями. Забитый насмерть Оюн, убийца отца — единственно возможный вид справедливости в Укладе. Жертвоприношения быков и людей. Слепое поклонение древним, отжившим своё, законам и смерть как кара для отступников и для чужаков.
Нет, он, Артемий Бурах, не желал становиться одним из Уклада. И не желал власти над ним.
Он всё ещё хотел стать врачом. Лечить, а не убивать. Договариваться миром, а не запугивать. Просто спокойно жить. Разве он многого просил?
Новая жизнь его полностью устраивала: Артемий учился и подрабатывал в больнице (чтобы совсем уж не быть нахлебником) и шёл по новому пути. А ещё — лучше узнавал человека, с которым разделил ад эпидемии и тяжёлое решение об уничтожении Города.
Нет, Артемий давно понял, что Данковский — тот ещё утопист, непонятным образом сочетающий идеалистические взгляды с прожжённой практичностью и цинизмом, но всё равно поражался. Он, готовый горы свернуть ради «своих» (к которым, похоже, причислял и Артемия), совершенно равнодушно проходил мимо людей, которым требовалась помощь. И беззлобно посмеивался над историями, в которые влипал Артемий «по доброте душевной». И это даже не бесило: друзьям прощают и большее. Отрицать очевидное он не собирался: человека, который помог в сложное время и поддержал морально, в чьём обществе тебе хорошо и к которому тянет, принято называть другом. А то, что этот друг не был добрым человеком... что ж, не Артемию его осуждать. К нему Данковский был более чем добр, хотя Артемий был уверен, что он исчезнет из его жизни, как только перестанет нуждаться в его услугах.
Не исчез. Протянул руку помощи. Позаботился. Это неожиданно грело сердце.
Чего Артемий раньше не знал, так это того, что Данковский потрясающе варил кофе и любил им угощать. За этим самым кофе они делились новостями и беседовали обо всём, что приходило в голову. Рассказы Артемия почти всегда касались учёбы или работы, новости Данковского же иногда были весьма... откровенными — например, как в тот вечер, когда Артемий спросил, почему он так кровожадно улыбается:
— Тельману осталось недолго, — удовлетворённо пояснил тот, сверкая глазами. — Скандал был громкий, и теперь он полностью скомпрометирован. Ещё пара правильных шагов, и он вылетит не только из научного сообщества, но и из медицины в целом. Зря он связался со мной.
Судя по тону, Данковский был готов вымостить Тельману дорогу в ад и заботливо подталкивать в спину, чтобы не свернул с неё. Артемию не стоило спрашивать, но он всё же уточнил:
— И что он тогда будет делать?
— Подыхать от голода, я полагаю. Или торговать газетами. До пенсии ему ещё далеко.
Данковский несомненно наслаждался поражением врага, не меньше, чем любимым напитком. Поймав взгляд Артемия, он приподнял брови:
— Не одобряете?
— Нет. Неужели ты настолько его ненавидишь?
— Он пытался уничтожить «Танатику». Я уничтожу его. Всё предельно просто.
— Жестокий ты человек, ойнон.
— Ничего, у меня масса других достоинств, за которые меня можно любить, верно?
Самовлюблённость его просто не знала границ. С другой стороны, у него были основания для неё: он был ярким, обаятельным и успешным человеком. Данковский вернул свою лабораторию и продолжил давать публичные семинары, которые пользовались огромной популярностью в обществе. Артемий как-то посетил один из них и вынужден был признать, что трудно не считать себя лучше других, когда купаешься в таких волнах обожания. Со спонсорами исследований проблем не было. В столице Даниил Данковский был в своей стихии и завораживал ораторским талантом, энергией и смелыми идеями. Как же легко он управлял окружающими! Ему хотелось верить. За ним хотелось идти.
Им хотелось обладать.
От этой нелепой мысли Артемий старался избавиться, но она пробивалась в голову, как твирь, вытянутая Травяной Невестой. С другой стороны, разве он был один такой? Танатологи, собираемые Данковским несколько раз в месяц для «интеллектуального отдыха», жаждали его внимания, как голодные. Тянулись к нему, как Приближенные к Хозяйкам, и Артемий их понимал. Он видел Данковского каждый день, иногда лишь мельком, иногда они часами беседовали, но ему этого становилось мало. Хотелось большего. Вот только его интерес не был чистым восхищением неординарным человеком. О нет, уж собственное тело он знал хорошо и не был склонен к самообману.
Данковский часто ходил полуголым, да кого ему было стесняться в собственной квартире, не Артемия же? Артемий украдкой разглядывал его худощавую фигуру и чувствовал, как неутолённый голод растет с каждым днём. Когда Данковский в его присутствии застёгивался на все пуговицы, желание расстегнуть их, стянуть с него рубашку, провести ладонями по обнажённым плечам и груди становилось невыносимым. О дальнейшем Артемий старался не думать, слишком это были постыдные и жаркие фантазии. Но как можно было желать подобного от друга, от мужчины, от человека, что принял тебя в своём доме? Подлость какая-то выходила. Всё это могло закончиться очень плохо. Артемий стал присматривать себе другое жильё, надеясь, что вдали от источника соблазна желание потухнет, как костёр, лишённый подпитки.
Одним ясным вечером он резко передумал. Они сидели на кухне, беседовали, когда Данковскому захотелось сбегать за спичками, которые он всю неделю забывал купить.
— Иначе утром нам придётся пить холодную воду вместо кофе и есть пустой хлеб без яичницы, — досадливо пояснил он, накидывая пальто.
У Артемия засосало под ложечкой. Интуиция частенько предупреждала его о неприятностях.
— Погоди, ойнон. Лучше не надо.
Данковский вопросительно приподнял брови.
— Будет беда, — коротко сообщил Артемий.
— Глупости. Магазин в трёх шагах.
— Тогда я пойду с тобой.
Данковский хмыкнул.
— Ну, пойдём.
Неприятности, разумеется, случились — в виде четверых подкарауливших их в арке бандитов. Разговаривать не стали, сразу вытащили ножи. Данковский тихо выругался, хлопая себя по карманам пальто. В последнее время он часто забывал брать с собой револьвер, привыкнув к мнимой безопасности столицы. Артемий не стал ждать, когда их окружат, и ударил первым — выкрутил руку ближнему из напавших и выбил её из сустава, выводя его из строя. Оставшиеся трое сосредоточились на нём, посчитав его главной угрозой. Артемий вдруг представил, как развивались бы события без его участия, и пришёл в ярость. Он ясно увидел тело Данковского, погибшего из-за чужой алчности, и, взбешённый, ломал руки, которые могли это сделать, впечатывал в землю лица, заставляя давиться собственными зубами, бил, рвал, крушил без малейшей жалости. Ответных ударов он почти не ощущал.
— Артемий! Хватит с них, успокойся!
Кровавая пелена упала с глаз. Артемий, тяжело дыша, смотрел на поверженных, скулящих от боли противников, а потом перевёл взгляд на Данковского, вытиравшего кровь с лица. У его ног тоже лежал бандит. Пятый.
— Стоял на стрёме, — пояснил тот. — Пойдёмте отсюда.
Дома Данковский обработал его раны: неглубокое ранение в плечо, кучу кровоподтёков и разбитые костяшки пальцев. Самому ему тоже досталось: на лице алела царапина от прошедшего по касательной ножа, а на животе расцветал синяк. Он поморщился:
— Вот она — цена безалаберности. Я слишком расслабился. Если бы не вы, мне пришлось бы туго. Хорошо, что у вас, мой друг, есть ваше чудесное чутьё.
Он похлопал Артемия по руке. Случайно мазнул кончиками пальцев по тыльной стороне ладони, вызвав марш мурашек по спине.
А взгляда не отвёл. Так и глядел своими тёмными омутами, будто ждал чего-то.
Артемий смотрел на него и думал, что никуда не съедет, пока не прогонят. А если и прогонят — снимет квартиру рядом и будет приглядывать. Защищать. Хватит с него потерь. Но и молчать больше он не мог. Невозможно молчать, когда на тебя так смотрят.
Сердце билось как бешеное.
— Ойнон, нам надо поговорить.
— Говорите.
— Я знаю, что это прозвучит внезапно и может шокировать тебя, но, прошу, выслушай.
— Вряд ли.
Артемий недоумённо нахмурился. Данковский слегка усмехнулся.
— Вряд ли вы сможете меня чем-то шокировать, Артемий.
— Ах да, ты же столичная знаменитость, как я мог забыть. Послушай, я понимаю: то, о чём я говорю, — неправильно. Неправильно такое чувствовать и даже думать об этом. Но ты для меня — больше, чем друг. Я...
Он осёкся. Облизал пересохшие губы.
Мать Бодхо, ну почему так сложно выдавить из себя несколько слов?
— Я тебя...
— ...съешь?
Артемий опешил. Данковский рассмеялся.
— Прости, не мог удержаться. Видел бы ты сейчас свои голодные глаза! Ну-ну, не сердись. Продолжай, я слушаю.
Артемий сжал зубы. Издевается, змей столичный! Смешно ему. Ну, хоть не противно.
— Ты ведь уже всё знаешь, да?
— Твои желания легко можно прочесть по лицу, чем я и занимаюсь. Довольно давно.
Данковский неторопливо облизал губы. Взгляд у него был хищный. Плотоядный даже. Похоже, не он один тут сгорал от запретных желаний. Артемию казалось, что у него полыхают даже уши. О цвете своего лица он и думать не хотел. Он встал и посмотрел на Данковского сверху вниз.
— Они взаимны?
— Вполне. И ты наконец дошёл до нужной стадии, когда всякие глупости перестают иметь значение. Значит, не сбежишь от меня. Хочешь со мной в постель?
— Хочу, — хрипло выдохнул Артемий.
— Вот и славно.
Его погладили по щеке. Затем чуткие пальцы зарылись ему в волосы. Артемий прикрыл глаза, наслаждаясь лаской.
— И как давно ты это планировал, манипулятор столичный? — Это должно было прозвучать неодобрительно, но отчего-то не прозвучало.
— А это важно?
Артемий провёл ладонями по его спине. Слегка нахмурился, поймав неожиданную мысль.
— Да. Когда ты решил, что я тебе нужен, ойнон?
Данковский усмехнулся и нажал Артемию на затылок, заставляя наклониться. Подался вперёд. И в самые губы выдохнул:
— Когда решил увезти тебя с собой в столицу.
— Так вот в чём был подвох. «Я хочу сделать это для вас и для покойного коллеги Исидора»... Лжец.
— Одно другому не мешает.
За такое следовало бы проучить, но Даниил Данковский обладал слишком многими достоинствами, примирявшими с его двуличной натурой. И умение целоваться входило в их число.

@темы: фанфик, слэш, мини, Мор (Утопия), G-PG