15:27 

Особенность места, миди, PG-13

Гелий
Название: Особенность места
Автор: Гелий
Бета: карлуча, bocca_chiusa
Фандом: Мор (Утопия)
Пейринг/Персонажи: Даниил Данковский/Артемий Бурах, Александр Блок, Мишка
Размер: миди, 6577 слов
Категория: джен
Жанр: хоррор
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Александра Блока сослали в Город доживать дни в должности коменданта. Там он встречает уже освоившегося Данковского, смутно знакомого по временам эпидемии Бураха и очень много местной специфики.

— Не слишком уютно, — прокомментировал Александр, одним взглядом окидывая помещение.
— Это можно поправить, — пожал плечами вошедший следом Данковский.
— Мне не нравится, что этот дом ещё не остыл после прежних своих владельцев. Отдаёт мародёрством.
— Вы думаете? — Данковский тоже окинул взглядом всю комнату, повернулся, глянув на дверь, затем развёл руками. — Сабуровых нет здесь уже более двух лет. Вам просто кажется, будто вы уехали из Города только вчера, да, Александр?
— И это тоже.
Александр прошёлся по комнате. Тесно, темно. Затхло. Подойдя к окну, он раскинул шторы и, сдёрнув крючок, с силой толкнул створки. Ветер ворвался в комнату, неся с собой ноябрьскую изморось, а затем так же решительно, как сам Полководец, захлопнул окно.
Александр, стараясь обуздать злость, вновь открыл его, на этот раз придерживая руками.
— Прекрасно понимаю вас. — Даниил вновь оказался рядом, всё такой же любезный, словно не ощущающий напряжения, которое пронизывало воздух в радиусе нескольких метров от Блока. В руках у него уже были две небольшие тёмные дощечки, которые он, как клинышки, вдавил под половинки окна. Ветер загулял по комнате, раздувая шторы и оставляя на подоконнике крупицы снега. — Но это specialitas loci, особенность места. Пусть это вас не тревожит.
Вместе они обошли дом. Данковский озаботился заранее тем, чтобы здесь были слуги, так что к вечеру это жильё должно было стать пригодным для обитания. Для обитания, не для жизни. Всё здесь... давило. Александр никогда не признался бы в этом, как и во многих других ощущениях, которые вызывало в нём это место. На редкость созвучное той жизненной ситуации, в которой он оказался.
— Надеюсь, вы не будете против, если я навещу вас завтра? — Сдержанная симпатия Данковского казалась единственным тёплым проблеском, который этот дом быстро выдавил из себя прочь, за дверь, на крыльцо, вниз по ступеням и на запорошенную дорожку.
— Я всегда вам рад, доктор Данковский.
— А я рад это слышать, господин Блок. Собственно, вы можете позвать меня в любое время — я понимаю, на новом месте не всегда бывает просто.
Господин Блок. Комендант Блок. Александр проводил взглядом удаляющегося Данковского, а затем поднялся по ступеням и вошёл в свой новый дом.

— Зачем тебе вообще это понадобилось, ойнон? — Артемий рассматривал дощечку из морёного дерева с симметричным узором и двумя белыми линиями на торцах.
— Это для Александра.
— Великому Полководцу нужны обереги? Не везёт нам с комендантами.
— Придержите свой сарказм, ойнон Бурах. Александр не пробыл здесь ещё и двух дней.
— Значит, я — ойнон Бурах, а он — Александр. Так и запишем. И с врачами нам тоже не везёт: один был рационалист, да и тот весь вышел. Таблички заговорённые мастерит... кстати, зря ты так. Здесь дерево — не самый сильный материал. Куда сильнее металл или кость...
— Вот и посмотрим. — Данковский сидел, вытянув длинные ноги к камину, тени текли по его лицу, огоньки плясали в глазах. Артемий невольно залюбовался, хотя выглядел сейчас Даниил как самый настоящий каинский колдун, а вовсе не как респектабельный столичный доктор.
— Шустро же ты здешнего воздуха надышался, ойнон.
— Я всегда быстро учился. Это необходимое условие движения вперёд.
— А я так хорошо помню тебя образца двухлетней давности. «Какие ещё степные духи?!», «Куда я попал, что за первобытные верования!», «Магии не существует!». Посмотрел бы ты тогда на себя.
— Ну, люди меняются. — Даниил поднялся со своего места, чтобы поворошить угли. Затем, отложив кочергу, обошёл стол и обнял Артемия.
— Я вот тоже помню одного не в меру консервативного аборигена. Ничего, удалось переубедить. А раз у тебя получается расширять свои горизонты, то мне и подавно это сделать нетрудно.
— Ах ты змей, — довольно проворчал Гаруспик.
Наверное, никто из приезжих — включая чёртова Блока — не сумел бы назвать Город райским местом. Что до Артемия, то для него только начинался ещё один вечер в раю.
И, согласно его планам, это был один из самого начала огромной вереницы таких вечеров.

— Зачем вы пришли сами, Даниил?
Несмотря на то, что на улице стояла глубокая ночь — волчий час, — Полководец вовсе не выглядел заспанным. Напротив, он был в застёгнутом на все пуговицы костюме, изрядно напоминавшем мундир, и даже на расстоянии двух шагов от него ясно ощущался крепкий запах кофе.
— Я рано отпускаю слуг. И к тому же у меня обострилась дурная привычка к работе по ночам и, как следствие, бессонница. Получив вашу записку, я решил прогуляться.
— В таком случае вы долго добирались.
— Прошу меня извинить, — улыбнулся Данковский.
Александр пропустил его в дом и закрыл дверь. Если б кто-то сказал ещё совсем недавно, что ночная темнота будет пугать его, Александра Блока, он бы счёл это на редкость нелепой попыткой оскорбить. Сейчас бы он уже не оскорбился. Сейчас бы он пошёл и проверил, заперта ли входная дверь.
Впрочем, темнота за пределами дома казалась едва ли не дружелюбнее темноты внутри него. Данковский сказал, что страдает бессонницей — о, Александр надеялся, что не по той же причине, что он сам. Ему хотелось верить, что это лишь адаптация и следствие той жизненной ямы, в которой он оказался. Он отмахивался от скрипа половиц и от внезапных сквозняков — обычных явлений в старых домах. Он даже не вздрогнул, когда в ночи услышал, как в стекло бьётся птица, бьётся изнутри дома, но она так и не нашлась потом. Или, обнаружив поутру на своей одежде маслянистые тёмные следы, он отчитал служанку. Александр списывал на разыгравшуюся фантазию — хотя он всегда отличался крайне скудным воображением, что и помогало действовать в реальной обстановке, а не в ожидаемой, — тихое бормотание с той стороны стены, с женской половины, в котором он различал своё имя, и звуки рвущейся материи. Но однажды он проснулся ночью и увидел в изножье постели женщину с чёрными волосами. Он не мог видеть её глаз, но был уверен, что она смотрит на него. Так они глядели друг на друга в тишине; затем гостья опустила глаза — он заметил это лишь по свесившимся еще ниже спутанным волосам — и попыталась шагнуть вперёд. Но что-то её держало, и тогда она протянула к нему руки, руки с длинными белыми пальцами и ещё более длинными чёрными ногтями, и протяжно застонала.
Александр проснулся в мокрой от пота рубашке. Провёл по лицу ладонью, стирая вязкий ночной кошмар, зажёг свечу и глянул туда, где стоял призрак, чтобы окончательно развеять свои недостойные страхи.
На ковре, который он так и не сменил, что-то блеснуло. Нагнувшись, он увидел крючок, загнанный в самую глубь ворса, — и ещё один, и ещё, и ещё. Совсем как в том сне, где эти крючки держали женщину за платье, не давая ей сделать ни шагу. Раньше они были незаметны, но теперь обнажились, потому что ворс на этом месте был примят, словно там кто-то стоял.
Александр не смог больше уснуть. На следующую ночь он напился — и увидел в полудрёме такое, что раз и навсегда зарёкся повторять подобные опыты. Ему перестало хотеться спать: почему-то, когда он бодрствовал, а не лежал в постели, его мучения были не столь сильными. Но продолжаться вечно так не могло. Пару раз он оставался в Управе, но и там ему не спалось спокойно. Поэтому он обратился к единственному своему другу в этом проклятом городе, доктору Данковскому, чтобы тот выписал рецепт на морфий.
А доктор Данковский явился лично.
— Странно. — Даниил остановился посреди комнаты, расстёгивая плащ и ослабляя шейный платок. Взгляд его, однако, не отрывался от кофейника и початой чашки на столе. — Так снотворное вам нужно для устранения последствий чрезмерной любви к кофе?
— Ненавижу промежуточное состояние между сном и явью. Предпочитаю определённость. Если не могу спать, заставляю себя бодрствовать.
— Как ваш врач, я не могу одобрить подобных мер, — посмотрел на него Данковский, приподняв брови. — Вы хорошо себя чувствуете?
Под его внимательным взглядом Блок вдруг испытал малодушное желание выложить всё как на духу.
Чушь.
Бесстрашный Полководец трясётся, как впечатлительная девица, и не может выбросить из головы ночные кошмары. Комендант Города шарахается от теней и впадает в панику от тихих звуков. Чем можно встретить подобную исповедь, кроме презрения? Александр ещё сильнее расправил плечи и кивнул Данковскому.
— Со мной всё в полном порядке. Благодарю за заботу.
— Обращайтесь. — в голосе Даниила звучали задумчивые нотки. — Мне дорого ваше здоровье, Александр, а здешний климат и без того не слишком способствует его сохранению. Если вдруг вы почувствуете себя нехорошо: мигрени, дезориентация, возможно, даже галлюцинации...
— Никогда в жизни у меня не было галлюцинаций, — отрезал Блок. — Я абсолютно здоров, уверяю вас, доктор. Просто плохо засыпаю.
— Простите мне мою настойчивость, — успокаивающе поднял руку Данковский. — Я всего лишь предупреждаю вас — и то лишь потому, что был свидетелем атипичной реакции на местную... специфику у некоторых людей. А что касается вашего снотворного, то пойдёмте, вы ляжете в постель, и я сделаю вам укол...
Александр открыл рот, чтобы поблагодарить, но сказал почему-то:
— Если уж и вас мучает бессонница, доктор, то почему бы вам не выпить со мной кофе? Перед тем, как вы уложите меня спать.
— Охотно, — после крохотной паузы отозвался Даниил.
Следующие пару часов они провели просто прекрасно. Данковский был замечательным собеседником: умел и говорить, и слушать, а главное, безошибочно знал, когда и что из этого надо делать. Александр чувствовал, что расслабляется, что страх, звеневший в каждом нерве его тела, понемногу уходит. Впервые за все ночи, что он провёл в этом доме, ему было спокойно.
С большой неохотой, он всё же встал, чтобы пройти в свою спальню. Данковский ещё раз строго наказал ему внимательнее следить за своим состоянием и ставить в известность при появлении малейших симптомов нервного расстройства, а затем наконец сделал укол, погрузивший Александра Блока в блаженный сон без сновидений ещё до того, как Данковский отступил от его ложа.

— Так-так. — Артемий, заложив руки за спину, подошёл к крыльцу. Даниил, запиравший двери Омута, глянул на него через плечо.
— К сожалению, сегодня я занят. Я отправил тебе записку, должно быть, мальчишка зазевался где-то по дороге...
— Занят — это ты так свои полуночные чаепития с Блоком называешь?
— Мне кажется или я слышу в твоём голосе ревнивые нотки?
— Тебе не кажется, — спокойно сказал Артемий. Даниил, спустившись по ступенькам, глянул на него. Бурах давно уже заметил, что напористая прямота сбивает Данковского с толку — на долю секунды, зато гарантированно. И даже длительное общение с прямым — «как рельса», утверждал Даниил, — Артемием не выработало в нём привычки к признаниям в лоб.
— Проводишь меня? — осведомился Данковский.
Они неспешно двинулись по улице; было ещё светло, только загорелись фонари, но прохожих уже стало меньше.
— Ты напрасно ревнуешь, — негромко говорил Даниил. — Не знаю, что ты себе вообразил, но та связь, что возникла между тобой и мной, для меня исключение, а не правило. И зиждется она на куда более сложном базисе, чем мои отношения с комендантом. Блок — действительно мой друг, я поддерживаю его. Ему приходится нелегко, и он — не тот человек, что позволит себе признаться в слабости. Хорошо, что он, по крайней мере, ищет моего общества.
— Плохо, что едва не каждую ночь.
— Мы сидим, пьём чай, беседуем о разных мелочах. Он — интересный человек. Если б ты дал себе труд узнать его поближе...
— Как-нибудь проживу без этого. Я — не ты, ойнон, у меня нет причин его любить. А вот не любить причины есть.
— И твоё упрямство — это главная причина, — вздохнул Даниил. Артемий согласно промолчал.
— К тому же, хоть я и напичкал его дом капканами, — продолжил Данковский, — Стержень остаётся не самым приветливым местом. Подозреваю, что для Блока особенно, потому что слуги замечают лишь мелкие странности. А вот его что-то терзает, но что — он не признаётся. Несколько ночей подряд я держал там пост, но при мне всё было чинно и спокойно.
— Потому что ты — пламя, и чем дальше, тем более яркое. То, что лезет из земли, обходит тебя стороной, ойнон.
— ...Приятно слышать, но проблему мне это решить не помогает. И если Александр отказывается её признавать, а я не могу её увидеть, значит...
— ...тебе нужен кто-то, кто разбирается в этом лучше, чем ты.
— Я думаю, Блок будет отменно вежлив, как всегда. Он пригласит и тебя, если мы придём к нему вместе. Ты ведь всё равно не занят сегодня ночью, Артемий?
Бурах закатил глаза. Он любил, любил так, что прощал этому змею все его заскоки, смирившись, что Бакалавр, такой сдержанный и холодный с виду, на самом деле тот ещё авантюрист. Если вдруг Многогранник принял его и в Городе в кои-то веки стало тихо, то нужно найти проблему и с наслаждением присвоить её. Но отсюда всё ещё не следовало, что Артемий должен был помогать ему в этом деле, пускай сам ставит на Блоке опыты и смотрит, что получится...
Когда дверь Стержня открылась, Артемий глянул на нового коменданта и постарался сменить выражение лица с угрюмого на просто равнодушное.

— Вы могли слышать этот инструмент, если гуляли как-нибудь летом возле Парка Кенотафов. Там у входа часто сидели бритые налысо бродяги в лоскутных одеждах и играли на этих странных сосудах. По виду как две гиперболические чаши с отверстиями в центре, составленные так, чтобы внутри образовывалась полость.
— Да, кажется, я слышал их. Своеобразный звук.
— Вас, возможно, удивит, как удивило в своё время меня, что подобный инструмент встречается и здесь. У местных жителей он носит такое же ритуальное значение. Я видел его у Червей, но они не самые приятные собеседники... Может, Артемий больше знает о нём, чем я?
Хирург-степняк, которого этим вечером Данковский зачем-то привёл с собой, только зыркнул в ответ и пожал плечами. Александр помнил его — и не питал к этому грубому, набитому местными предрассудками человеку ни малейшей симпатии. Да, сейчас Артемий Бурах выглядел намного лучше — умыт, гладко выбрит, одежда, по-прежнему практичная до неприличия, чистая, без следов крови и земли, — но по сути он ничуть не изменился. От чая он отказался, впрочем, вежливо, но затем поднялся из кресла — «тесноватое какое-то» — и принялся расхаживать по комнате, преувеличенно внимательно разглядывая стены, пол и потолок. Не будь этот так называемый Гаруспик другом Даниила, Александр бы уже давно указал ему на дверь. Да что там, он бы его и на порог-то не пустил.
— А где здесь отхожее место? — вдруг поинтересовался Бурах.
«Для вас — на улице», — дёрнул желваками Александр, но вслух сказал:
— По коридору и направо, вторая дверь.
— Спасибо, — ответил Бурах и, гулко топая, удалился.
— Артемию этот дом не навевает приятных воспоминаний, — пояснил Данковский, стоило его приятелю скрыться в коридоре.
— Вот как.
— И он немного предубеждён к вам, боюсь.
— А вот я не боюсь.
— Я объясню, почему привёл его... Рассчитывая на ваше гостеприимство, каюсь. Вы, наверное, уже знаете, что Артемий — человек в местном обществе авторитетный. Он так и не стал Старшиной Боен, но, полагаю, это вопрос времени. По крайней мере, мне известно, что Артемий принимал участие в выборе нового Старшины и отклонил предложение — предложение, а не приказ! — Влада Ольгимского. В то же самое время Артемий понимает, что ссориться с вами рискованно. Но он очень гордый человек, и признать такой расклад стоит ему труда. Как видите, всё непросто.
— Да вы политик, Данковский, — уже более мирно произнес Александр.
— Я — врач. Врач вхож в те же дома, что и болезни, то есть — во все. Иногда это расширяет круг обязательств.
Они ещё пожонглировали ни к чему не обязывающими фразами, посмеялись. Без Бураха в комнате вновь воцарился тот покой, что всегда сопутствовал визитам Данковского.
Даниил потянулся, чтобы долить себе чаю; Александр тут же протянул руку сам: ухаживать за гостем было его обязанностью. Их руки столкнулись, что-то, сверкнув, звякнуло об стол и отскочило вниз, в темноту. Данковский глянул на свой рукав: манжета раскрылась, обнажая запястье.
— Запонка.
— Простите. — Блок немедленно опустился на колени и провёл рукой по ковру.
— Оставьте, Александр, завтра найдётся...
— Это я виноват.
— Ерунда.
— Лучше дайте свет, Даниил.
Данковский опустился рядом, держа в руках лампу. Вместе они обшарили пространство под столом, затем продолжили поиски вокруг стола.
— Есть!
— Нашёл!
Данковский первым ухватил беглянку, Блок лишь на мгновенье опоздал, накрыв его руку своей.
— Держите лампу, Александр, — хмыкнул Данковский. Они оба поднялись с колен и только тогда заметили, что в дверном проёме, едва не касаясь макушкой притолоки, стоит Бурах.
Брови у него так сошлись на переносице, что глаза терялись в тени.
— С возвращением, Артемий, — непринуждённо заметил Данковский, застёгивая манжету.
Бурах выдержал долгую паузу, а потом перевёл взгляд на Блока и спокойно сказал:
— Это не моё, конечно, дело, но у тебя там за стеной плачет женщина, комендант.

— Видел, как у него лицо вытянулось?
— Артемий, твоё чувство юмора безнадёжно. Ты хоть понимаешь, что он спит под снотворным, а ты подкармливаешь его ночные кошмары своими дурацкими шутками?
— Но я не шутил, ойнон. За стеной и правда плакала женщина.
Даниил остановился и повернулся к нему.
После заявления Артемия они втроём прошлись по комнатам. Александр, сдерживая ярость, достал ключ от женской половины, и они обошли её тоже. Никакой женщины они не нашли; да и никаких странных звуков не услышали. Бурах под гневным взглядом хозяина дома пожал плечами и сказал, что «наверное, показалось. Может, с улицы?» После этого Блок намекнул, что на сегодняшний вечер с него хватит и, потребовав у Данковского ампулы и шприц, вежливо выставил гостей из Стержня.
— Я надеюсь, это не всё, что ты заметил.
— Сбавь обороты, ойнон. Я не виноват, что тебя оно то ли боится, то ли просто избегает.
— Оно? Или они?
— Думаю, что оно.
Они продолжили путь.
— Стержень пустовал два года. А Катерина ещё и увлекалась заигрываниями с Землёй. Чёрт его знает, что там было посеяно и дало свои всходы.
— Почему тогда оно мучает только Александра?
— Я откуда знаю? Может, влюбилось в него...
Даниил хмыкнул. Артемий покосился на него, но развивать тему не стал. После небольшой паузы, когда они миновали переулок и вышли к дому, когда-то принадлежавшему Исидору Бураху, а ныне — его сыну, он спросил:
— Зайдёшь?
— Скажи мне лучше, Артемий, как ловить эту пакость?
— А зачем её ловить?
— Затем, что мне небезразлично психическое и физическое здоровье Александра. Перестань скрежетать зубами...
— Тебе мерещится, ойнон.
— ...и подумай лучше над тем, что она может быть отнюдь не безобидна. И угрожать не только Блоку. У тебя есть идеи, как обнаружить её, учитывая, что тебе, кажется, ещё надолго ход в Стержень заказан, а при мне она не показывается?
— Ладно, — после паузы процедил Артемий, — есть одна мысль. Сможешь завтра как-то выкурить из Стержня своего Александра?
— Постараюсь. И он не мой.
— Да, просто запонка. Я так и понял.
Данковский вдруг усмехнулся. Потом тряхнул головой и рассмеялся. Артемий смотрел на него, поддаваясь этому обаянию даже сейчас, когда был зверино зол на Александра Блока, да и на Даниила тоже.
— Надеюсь, ты не надо мной смеёшься, ойнон?
— Нет... над всей ситуацией целиком. Да кто б мог подумать, что ты так ревнив, — негромко сказал Даниил, подаваясь к нему совсем близко.
— Так ты зайдёшь? — Артемию ужасно хотелось его сейчас обнять, почувствовать своим, утвердить свои права на него, ещё сильнее переплести их Линии...
В конце концов, это Даниил начал первым, два года назад. Для высоколобого интеллектуала он, как казалось Артемию, слишком буквально понимал выражение «единство противоположностей» и был весьма настойчив в своих взглядах. И то, что сначала казалось Артемию неправильным и ненужным, очень скоро стало совершенно естественным. А затем и абсолютно необходимым. Иногда он даже сомневался, кому из них двоих это было нужнее — в основном сейчас, после того, как в Городе объявился Блок, требовавший петь себе колыбельные.
Но Данковский отстранился и сделал несколько шагов прочь от дома.
— Нет. Ты сегодня плохо себя вёл, — махнул он рукой Бураху, уже направляясь дальше по улочке. — Так что до завтра.
— Доиграешься у меня однажды, — проворчал Артемий, заходя в дом. — Выпишу себе тоже из Столицы ферзя.

После того, как за гостями закрылась дверь, Александр быстро умылся, разделся и, устроившись на постели, вколол себе снотворное. Но то ли слишком много ярости клокотало в нём, то ли он не попал в вену — лекарство не подействовало так, как он привык. Вместо крепкого глубокого сна он очутился в зыбком состоянии, в котором начал балансировать, как поплавок на воде, то проваливаясь в настоящий сон, то поднимаясь в лёгкую дремоту.
В один из периодов, когда он почти бодрствовал, он услышал женский плач, доносившийся из-за стены, прямо над его головой.
— Ну хватит, — пробормотал он. — Мы сегодня это уже проходили.
Встав с постели, он взял лампу и направился по коридорам туда, откуда исходил этот звук. Ему больше не было страшно, но его вновь охватила злость, лишь немного смазанная полусном.
Комната, в которой он очутился, когда-то служила своей госпоже чем-то вроде будуара или даже маленького кабинета: тёмные драпировки с фестонами, оттоманка, бюро, пюпитр у стены. Александр оставил лампу на столике у двери и двинулся прямо к бюро. Одним движением он опрокинул его на пол; грохот потонул во всплеске истерических криков. Невидимая женщина, находящаяся в комнате с ним, рыдала от нестерпимой боли.
— Хватит! — выкрикнул он. Ни в чем не повинная мебель беспомощно принимала на себя его удары. Пустые ящички с хлопками ломались, одна дверца вылетела, пробив заднюю стенку. В чудовищной какофонии плача и грохота Александр не услышал, как что-то маленькое упало и покатилось по полу. Выместив свою злость, он наконец сделал шаг — и чуть не упал, наступив ногой на что-то упругое.
— Аааах!!! — зашлась невидимка.
Александр опустился на колени и взял в руку свою находку.
Всё стихло.
Он рассматривал странный мячик — клубок из чёрных спутанных волос, обвязанный серебряной нитью, в котором прощупывалось что-то твёрдое. Как заворожённый, он изучал его пальцами. Под слоем волос что-то блеснуло, из одного бока выступила небольшая костяная бусина, как будто сделанная из зуба.
— Ооооо... — тихо прозвучало у него над плечом.
Александр, с трудом отдавая себе отчёт, подошел к окну, и, распахнув его, вышвырнул мячик в глухую ночь.
Со смутным чувством выполненного долга он вернулся в спальню, рухнул на постель и безмятежно уснул.

С утра пораньше Артемий навестил эксперта по потусторонним существам, порождённым Землёй, на которого возлагал большие надежды. Ему самому не хватало знаний, хоть с избытком доставало сил и чутья. Как бы мало ни волновала Артемия судьба нового коменданта, Данковский был прав: не стоило привечать в домах существ из Степи. Они могли неправильно это понять.
Мишка так и жила в своём вагончике, отказываясь сменить его на более комфортабельное жильё. Артемий никогда и не настаивал; по первости Даниил пытался подыскать ей семью, но, встретив стойкое сопротивление, отступил. Всё так же единственным соседом Мишки оставалась её куколка, с которой она была неразлучна. Оная куколка, как без предисловия заявила девочка, успела сообщить ей, что в Стержне творится неладное и что, скорее всего, к ним — к ней и Мишке — придут за ответами на вопросы.
— Так ты поможешь? Не боишься? — спросил её Артемий.
— Я Стержня не боюсь. Только я попрошу кое-что.
— Ну-ка?
— Кое-что, что мы там найдём, — мрачно ответила девочка. — Это не мне нужно, куколке.
Ударили по рукам; затем Мишка без лишних словопрений отправилась домой к Артемию, где её угостили чаем и вареньем. В полдень прибежал мальчонка с запиской от Данковского.
«Мы с Александром в Омуте», — лаконично гласило послание.
— Пошли, — сказал Артемий. Не то чтоб ему нравилось при свете дня ломиться без приглашения в комендантский дом, но ему хотелось покончить с этой охотой на нечисть, и чем скорее, тем лучше. Дождавшись, пока женщина, прибиравшая у Блока, выйдет, чтобы вынести помои, они проскользнули внутрь.
Мишка сразу же уверенно направилась по коридору, словно ходила по нему каждый день. Артемий следовал за ней, стараясь ступать тихо. Пару раз малышка пропускала его вперёд, когда требовалось вскрыть запертую дверь. Наконец они оказались на пороге маленькой тёмной комнаты, главным украшением которой являлся валяющийся в центре изувеченный до неузнаваемости комод.
— Оно здесь было, но ушло, — удивлённо сказала Мишка, пошептавшись с куклой. — И того, что нам нужно, здесь уже нет.
Бурах присел над деревянными обломками.
— Кто-то сегодня ночью здесь порезвился. Нервы всё-таки сдали. Ты не можешь определить, что же тут жило?
— Так — нет, — подумав, ответила Мишка. — Но нам она до сих пор нужна. И ещё она может навредить кому-то.
— Отлично, — вздохнул Артемий. — Даже не сомневался.

Когда Данковский предложил ему сесть, Александр помедлил секунду и только после этого воспользовался предложением.
— Хорошо, что вы пригласили меня, доктор. Иначе я пришёл бы сам.
Данковский, открывший было рот, чтобы что-то сказать, закрыл его и вопросительно наклонил голову.
Александр набрал в грудь воздуху.
— Я не привык ходить по врачам. Раньше в этом не возникало необходимости. Но теперь я вынужден признать, что мне... требуется помощь.
— Вот как? — вежливо удивился Данковский.
— Уже не первую ночь я скверно сплю. Вам это известно. Но вчера моё... состояние несколько ухудшилось. У меня случился срыв, я ломал мебель... Не хочу оправдываться. Я сознаю, насколько такое поведение недостойно. Я хочу, чтобы вы помогли мне.
— Я к вашим услугам, Александр. Мне, конечно, придётся вас осмотреть, но прежде я хотел бы, чтобы вы рассказали мне подробнее, при каких обстоятельствах ваш срыв произошёл.
Взгляд Данковского утратил свою любезность и стал цепким. Как ни странно, под таким взглядом рассказывать было проще.
— Я принял снотворное, — начал Блок. Данковский кивнул ему. — Но уснул некрепко. Затем я услышал женский плач... Должно быть, это дурацкие шутки Бураха пришли на ум...
— Такое бывает, действительно.
— Я понимаю, это звучит смешно, но я пошёл искать эту женщину.
— Нашли? — спросил Даниил, когда пауза, выдерживаемая Блоком, затянулась.
— Нет, — ответил Александр. — Со мной приключился срыв, я сломал бюро... Потом ещё выбросил в окно эту мелочь... Потом снотворное наконец подействовало правильно, я вернулся к себе и проспал до утра.
— Какую мелочь? — уточнил Данковский. Александр поморщился.
— Я смутно помню, — это было правдой. — Такой мячик из чёрных волос, внутри было что-то твёрдое. Это важно?
— Само по себе — нет, — сказал Данковский. — Далеко забросили?
— Понятия не имею. Мне было всё равно.
— А что женский плач?
Александр раздумывал ещё несколько секунд, прежде чем ответить.
— Я слышал его всё это время.
— И когда легли спать?
— Нет, тогда уже нет. Если галлюцинации только слуховые, я надеюсь, я пришёл не поздно?
— Теперь, думаю, мы успеем это перехватить, — кивнул ему Данковский, поднимаясь из своего кресла. — Давайте я вас посмотрю...
Но не успел он договорить, как что-то стукнуло в стекло, потом ещё раз.
— Прошу прощения. — С этими словами Даниил подошёл к окну и отдёрнул штору. Александр краем глаза видел, как он махнул рукой кому-то внизу, а затем открыл окно.
— Дядя Бакалавр! — донеслось с улицы. — Дядя Бакалавр, Тинка заболела! Слегла, вся белая! Кажется, долго не протянет...
— Сейчас буду, — бросил «дядя Бакалавр» и повернулся к Блоку:
— Простите, срочное дело. Я зайду к вам сегодня вечером, как обычно, хорошо?
— Конечно, — немедленно поднялся и Блок.
— А, — вдруг нахмурился Данковский, уже накидывавший плащ. — Вы сейчас заняты? Или хотели вернуться домой?
— Я собирался вернуться домой, а в чём дело?
— Я забыл сказать сразу: вас по каким-то своим делам хотел видеть Ольгимский. Сейчас он должен уже быть у себя, зайдёте к нему?
— Зайду. — Что-то в поведении Данковского насторожило Александра. Сейчас у него не было времени переспрашивать, но внезапно он испытал отвратительно знакомое чувство, как будто что-то затевается у него за спиной. Что-то, во что он неосознанно вовлечён.

Данковский прибежал после двух, как и договаривались. Он даже не стал заходить в дом, Артемий сам вышел к нему. По лицу Данковского он понял, что тот уже в курсе.
— Что нашли в Стержне?
— Почти ничего, — мрачно признался Артемий. — У твоего Полководца, видно, приключилось помутнение рассудка, и он принялся крушить мебель в доме...
— ...случайно обнаружил тайник и выкинул в окно то, что в нём нашел. Я уже знаю. Он был у меня и сам признался. Думаю, за Александра можно больше не волноваться.
— Я и не начинал. А за сегодняшнее утро, по слухам, уже четверо детей слегли с непонятным недомоганием — дай-ка угадаю — потому что он выпустил из Стержня эту дрянь? Вот теперь можешь начинать волноваться за здоровье своего Александра.
— Он не ведал, что творит, — без прежнего пыла (к большому мстительному удовлетворению Артемия) бросил Даниил. — Он описал мне свою находку. Небольшой шарик, в центре — что-то твёрдое, сверху — оболочка из чёрных волос. Он выкинул его в окно, а утром заболела девочка, игравшая неподалёку от его дома. Думаю, она подобрала этот мячик...
— ...а потом выменяла у кого-нибудь на орех или иголки. И теперь проклятая вещица гуляет по Городу из одного детского кармана в другой.
Даниил потёр ладонью лоб.
— Девочка очень плоха. Я дал обычные рекомендации... Но очень надеюсь, что, если изловить духа, болезнь пройдёт. Иначе...
— Пойдём к Мишке, ойнон, — сказал Артемий.
Они почти бегом миновали Дубильщики; они бы так же, не оглядываясь, миновали и Жильники, если б не странная компания, попавшаяся им, когда они срезали дорогу через дворы. Разом замерев как вкопанные, они уставились на молодую черноволосую девушку, которая гладила по голове малыша лет пяти.
— Красивый мальчик, такой крепенький, такой здоровенький... вот бы ты был мой сыночек... — приговаривала она, касаясь светлой макушки. Эти трогательные слова отчаянно не вязались ни с местом, где всё это происходило, ни с тем, что голос девушки был далеко не так красив, как её лицо. «Будто из дырявого шланга воздух выходит», — тут же подумал Артемий. Он смотрел на девушку, с каждым мгновением всё яснее представляя себе, что тут творится...
Но Данковский не стал ждать, пока Линии обретут форму.
— Добрый день, сударыня, — произнёс он, направляясь к девице.
Все в Городе знали, кто такой Бакалавр; многие его любили, были и те, кто не питал к нему тёплых чувств. Но чтобы настолько, что при виде него вдруг припадали к земле, а затем отпрыгивали спиной вперёд на пару метров — такое Артемий видел впервые. Миг — и девушка, вскочив, развернулась и бросилась бежать прочь.
— Бурах! — выкрикнул Данковский, подхватывая оседающего на землю мальчика.
Он мог и не разоряться: Артемий уже гнался за ней. Но это было бесполезно. Помимо диковинных прыжков, девица умела ещё и развивать нечеловеческую скорость. Немудрено, учитывая, что человеком она и не была. Вернее, была не совсем человеком.
— Ушла.
— Этому, кажется, повезло, — отозвался Даниил. Мальчик уже сам стоял на ногах, потирая глаза кулаком. — Что она тебе сделала?
— Ничего, — вяло отозвался малыш.
— Что-то помнишь?
— Она ко мне подошла... и всё.
— Ясно, — Даниил поднялся на ноги. — Тут успели. Надо проводить молодого человека домой, а потом...
— ...к коменданту, — хором сказали они.
— Пусть отдаст патрульным приказ, чтобы всех детей загнали по домам. А я на станцию. И подождите там меня, — сказал Артемий.
Данковский кивнул.
С некоторых пор они иногда думали и действовали в унисон. И в этом было намного больше смысла, чем могло показаться со стороны.

Блок с некоторым удивлением осматривал свой дом. Он прожил здесь чуть больше месяца, но это был, казалось, самый худший месяц в его жизни. Не самый тяжёлый — были в его жизни периоды и тяжелее, — не самый печальный — доводилось ему испытывать и подлинное горе, — но, определённо, самый тягостный. Сокрушённый, сбитый с ног, Блок пытался привыкнуть к жизни в глуши, где был до этого лишь раз, и этот раз ничем хорошим ему не запомнился. Он вообще слабо помнил те события, хотя ему и казалось, что эпидемия была совсем недавно. Отдельные люди, отрывочные картины... «Голова была занята другим», — так объяснял он себе это. Его взлёт был головокружительным; его падение было головокружительным тоже. Здесь, в Городе, где самыми громкими преступлениями были пьяные драки пару раз в неделю, он неминуемо должен был зачахнуть хотя бы от безделья. В каком-то смысле ночные кошмары отвлекали и стимулировали его, осознал он внезапно. Возможно, нервный срыв не был предвестником усугубившегося душевного расстройства, а, напротив, дал выход накопленной бессильной злости? Теперь даже Стержень, который он ненавидел, казался ему более приветливым. Может статься, что помощь Данковского уже не нужна? Кстати о Данииле...
Дверной колокольчик принялся неистово звенеть. Открыв дверь, Александр Блок обнаружил за ней Данковского собственной персоной.
— Добрый день, Александр. — Тот выглядел запыхавшимся. — Прошу вас, у меня нет сейчас времени на объяснения — это отдельный долгий разговор, — а дело не терпит отлагательств. Каждая минута на счету. Нужно, чтобы вы отрядили патрульных, а те загнали по домам детей. Если встретят на улице черноволосую девушку в чёрном платье, пусть хватают её и ведут сюда. Я также пойду с ними.
Александр жестом предложил ему войти.
— У меня нет времени, Александр...
— Придётся изыскать. Я был у Ольгимского. Господин Влад развлекал меня беседой примерно полчаса. Сути её, правда, я не уловил. Зато обратил внимание, что прежде всего он задал мне вопрос, кто направил меня к нему. И только услышав ваше имя, сделался столь любезен.
— Александр...
— Я не имею привычки сомневаться в своих друзьях, доктор Данковский. Но и не жду от них поводов к таким сомнениям. Объяснитесь.
Данковский дёрнул углом рта.
— Вы слышали о Караване Бубнового туза?
— Конечно, но я не думал, что в этом городе он...
— Зря не думал, — раздался с порога знакомый грубый голос. Артемий Бурах зашёл в Стержень, как к себе домой, и был он не один. С ним рядом стояла маленькая девочка, такая тоненькая и несчастная, что казалась куколкой, которую выбросили на улицу в непогоду, да так и забыли. Именно такую побитую жизнью куклу, только настоящую, она прижимала к груди.
— Караван Бубнового туза оставил здесь своих эмиссаров; года два назад, правда, им настал конец, так что ойнон Данковский снова хитрит. Дело не в Караване.
— Спасибо, Артемий, изящно, как всегда, — прошипел Данковский. Александру показалось, что он даже выглядел немного сконфуженным.
— Дело в нонаке. Это дух, который может породить женщина, вернее, её отчаяние. Несложившаяся жизнь, нелюбимый муж, бесплодие — чтобы от таких проблем избавиться, знающая женщина может собрать всё своё несчастье в небольшой комочек, а потом подбросить его кому-нибудь другому. Именно это несчастье ты сегодня ночью вышвырнул из своего дома, и оно пошло по городу, касаясь детей и убивая их. Так что спускай своих патрульных, пусть ловят её.
Воцарилось молчание.
— Бурах, вы совсем рехнулись? — наконец спросил Александр.
Бурах ответил ему оценивающим взглядом и медленно подвигал челюстью.
— Вынужден признать, Александр, что Артемий говорит истинную правду, — заметил Данковский. Смущения он больше не демонстрировал. — Надеюсь, теперь вы простите мне моё небольшое лукавство. Если б я сказал то же, что и Артемий, то услышал бы: «medice, cura te ipsum»¹. А сейчас, повторюсь, нет времени на долгие разговоры.
— Даниил, эта шутка затянулась...
— Эта шутка, — потерял терпение Данковский, — тянется с тех пор, как вы здесь поселились. Женский плач, длинные волосы на вашей подушке, шаги по коридору — не знаю, что вы слышали и видели, но галлюцинациями это не было! Я вам всё объясню, только давайте сначала вы поможете нам?
— Я уже попросил Капеллу оповестить детей, — заметил Артемий. — Думаю, от этого будет больше толку, чем от очередного... коменданта.
— А я знаю как минимум пятерых, для кого «по улицам бродит демоница, похищающая детские души» — это не предупреждение, а призыв к действию...
— Она же не просто так бродит, — заговорила вдруг малышка. Голос у нее был низкий, как будто она была старше своих лет. — Она идёт сюда, к Александру.
Данковский и Бурах умолкли и внимательно посмотрели на неё. Александр всё ещё не верил, что это было всерьёз.
— Она думает, что это он — её муж. Нонак не только дети нужны.
— Ты это точно знаешь? — спросил её Бурах.
— Так куколка сказала, — словно это был самый увесистый аргумент, изрекла девочка.
— Отлично, — щёлкнул пальцами Данковский. — Тогда сначала — прячем с её пути детей, а потом... Александр, вы не против побыть в роли живца?

— Если всё действительно так, как вы говорите, то почему оставляете здесь ребёнка? — возмущался над ухом бывший Полководец. Нервничал. Артемий, проверявший ловушки, разложенные Даниилом месяц назад на порогах и подоконниках, только хмыкнул.
— Её безопасность — моё дело. Мишка сама настояла. Она может помочь. А ты лучше морально готовься ко встрече со сверхъестественным.
Он прошёл к входу и, пошарив рукой по настенным панелям, вытащил чёрную дощечку и переложил на подоконник. Теперь у нонак был только один путь — через дверь.
— Откуда они здесь взялись? — продолжал требовать отчёта Блок, хоть уже и не таким командным тоном. Наверное, до сих пор не верил, что его не разыгрывают. Думал, что ему устраивают тут боевое крещение. Артемий не стремился его разубеждать. Внезапно ему пришло в голову, что Данковский возился с Блоком не только оттого, что тот когда-то спас ему жизнь. Ну и оттого, что полезно было прикормить нового коменданта, конечно. Два года назад Данковский сам был закоренелым материалистом, фыркавшим на всё, что не вписывалось в его привычную картину мира. «Родственную душу почуял, — недовольно подумал Артемий. — Хорошо, что Даниил давно уже записался в чернокнижники».
— Данковский распихал их по углам, когда ты сюда только въехал. Заботился о тебе.
— Это... работает? — не унимался объект заботы.
— Понятия не имею. Вот заодно и проверим.
— Это какой-то сумасшедший дом, — уверенно сказал Блок.
— Тебе лучше знать, ты тут живёшь.
Блок промолчал. Артемий, ухмыльнувшись, прошёл на своё место, в засаду.
План их, по правде сказать, не был идеальным. Пока Даниил бегал по кварталам и загонял зазевавшихся детей домой, Блок играл роль наживки, приготовившись к появлению своей поклонницы. На Артемии же была задача основной ударной силы.
— Оно у неё в горле, — сказала ему ещё раньше Мишка. — Пока оно у неё в горле, она и есть нонак. Ты же сможешь достать?
— Смогу.
— А потом отдашь мне?
— Как договорились.
Артемий повертел в пальцах скальпель. Достать из дыхательных путей инородное тело — это-то как раз было самой простой частью всей операции.
Они ждали довольно долго — Блок в своей комнате, Артемий в коридоре за углом, — когда, наконец, скрипнула входная дверь и послышались лёгкие, осторожные шаги.
— Александр... — раздалось знакомое сипение.
Артемий подобрался.
— Я здесь, — ответил голос Блока.
Шаги стали увереннее.
— Александр, любимый мой... выйди ко мне. Посмотри на меня. Я теперь красива? Я теперь желанна? Я принесу тебе ребёночка, хорошенького маленького ребёночка, мой дорогой муж, ребёночка из мяса и костей, из жил и жира, как ты мечтал, как ты хотел...
— Иди ко мне, — ответил Блок.
Мог бы быть и повежливее с дамой, а ещё рыцарь. Артемий приготовился к броску, сжав скальпель покрепче.
Но шаги вдруг стихли. Нонак тяжело, с присвистом, дышала.
— Мы здесь не одни, любимый.
— Иди ко мне, скорее.
— Здесь ещё этот, который пахнет корнями травы, который пахнет бычьей кожей...
Нонак почуяла ловушку.
— И ещё кто-то, я слышу её шаги — слышишь её шаги, любимый?..
Она ещё не успела зайти глубоко в дом, стояла слишком близко к двери. Артемий налетел на неё, озирающуюся, одним движением вздёрнул ей подбородок — под белой кожей выступил кадык, как у мужчины: трахеальные кольца распирал изнутри небольшой шарик. Один разрез, расширить пальцами и ими же захватить...
Он не успел даже тронуть её скальпелем — она отшвырнула его на пол и бросилась к ближайшему окну. Остановилась, засипев от злости. Обернулась, глядя, как он вскакивает на ноги. Блок, выбежавший из своей комнаты, что-то крикнул ей, но она уже боком прыгнула к двери, распахнула её...
В дверях стоял Даниил. Нонак попятилась.
— Голова в огне, — просвистела она, не отрывая взгляда от Данковского. Артемий понял, что сейчас будет. Он уже бросился вперёд, но как же медленно, слишком медленно...
Нонак, возможно, и боялась Бакалавра. Но сейчас, лишённая выбора, она атаковала.
Одновременно мелькнули в воздухе длинные чёрные когти, кто-то крикнул: «Нет!» — и раздался выстрел.
Нонак повалилась на Данковского. Артемий, наконец вернувшийся в нормальное течение времени, тут же оказался рядом, перевернул её, полоснул скальпелем по горлу, расширил разрез и извлёк мокрый, в кровяных ниточках, свалявшийся шарик.
Девушка, выгнувшись на полу, судорожно глотнула ртом воздух. Под ней быстро расплывалась кровавая лужа.

— Из того, что она была одержима, не следовало, что она была неубиваема, — мрачно произнёс Данковский, оглядывая труп. Они с Артемием пытались вернуть девушку к жизни, но она была приговорена уже в тот момент, когда пуля пробила ей сердце и застряла в ребре. — Вы отменно стреляете, Александр.
— Я стрелял слишком высоко.
Александр смотрел на дело своих рук. Совсем молодая девушка, почти подросток. Уже красивая. Невысокая. Выстрел в корпус убил её наповал.
— Я вспомнил её, — продолжил Данковский. — Это старшая сестра той девочки, что первой заболела. Она принесла домой новую игрушку...
— ...сестра взяла её и попала под проклятье. Потому что уже была слишком взрослой. — Бурах потёр шею. — Так и будем это её родителям объяснять?
— Как обычно.
Александр смотрел на этих двоих, пытаясь поверить в то, что слышит. Данковский повернулся к нему.
— Для успокоения вашей совести, Александр, могу сказать, что вряд ли она была в полном смысле слова жива, когда вы стреляли. Посмотрите, — он показал Блоку шарик, извлечённый из горла покойной, — да, через этот колтун проходит воздух, но достаточно ли, чтобы питать мозг? Скорее всего, если мы вскроем ей череп и возьмём ткани на анализ, то обнаружим тяжелейшую гипоксию. Будь она ещё жива, это была бы вегетативная жизнь. Многие бы сочли, что вы, напротив, помогли ей.
— Вы меня успокоили, — сухо сказал Александр. Даниил кивнул.
— Привыкайте. Specialitas loci, как я и говорил.
— Спрячем тело в доме, ночью вынесем. Кровь замоем, — произнес Бурах. — Главное, чтобы никто не видел, как она входила сюда. Иначе тебе придется долго отстирываться от слухов, комендант.
— Слухи, впрочем, всё равно пойдут, — заметил Данковский. — Мне крайне жаль, Александр, что вы оказались в таком положении. Зато в следующий раз вы будете готовы. Уверен, очень скоро вы восстановите своё доброе имя, послужив Городу защитником.
— В конце концов, нонаки — очень слабые духи. Я вообще не верил, что они существуют. Интересно, как Катерина умудрилась хранить в доме эдакий подарочек... морфия приняла и забыла, что сама его сделала, что ли?.. Ладно. Пойду отнесу это Мишке, а потом проведаю заболевших детей, — Бурах взял из рук Данковского шарик и направился в дальнюю комнату, где пряталась девочка.
— Я не думал, что это будет моё первое серьёзное дело, — медленно сказал Блок, продолжая смотреть на мёртвую девушку.
— Я понимаю, что мои слова сейчас мало чем помогут, но не казнитесь так. В этом Городе можно заслужить славу потрошителя или даже безумца, несущего смерть всему живому. И можно с этой славой жить. В любом случае, разумные люди всегда будут знать, что такая слава — лишь часть правды.
Александр перевёл взгляд на Бакалавра. Тот улыбался.
— Наконец-то добро пожаловать в Город, Полководец.

1. Врач, исцели себя сам (лат.)

@темы: слэш, миди, джен, Мор (Утопия), G-PG, фанфик

Комментарии
2017-04-04 в 23:13 

yisandra
Моё сердце отдано рискованному научному допущению
какой у вас данковский прекрасный здесь. :white:

2017-04-05 в 22:34 

Гелий
yisandra, из ученых подался в колдуны :-D

     

Ice-Pick Lodge Fandom

главная