Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
19:53 

Ловушка, миди, R

Гелий
Название: Ловушка
Автор: Гелий, Naians
Бета: bocca_chiusa
Фандом: Мор (Утопия)
Пейринг/Персонажи: Даниил Данковский/Артемий Бурах
Размер: миди, 4724 слова
Категория: слэш
Жанр: романс, PWP
Рейтинг: R
Краткое содержание: Нельзя, но если очень хочется, то можно, или рассказ о том, как разность менталитетов не сказалась на силе притяжения.

Кажется, разговор прошёл успешно. Не то чтоб это было неожиданно, просто до того паршиво начался день — да и продолжился не лучше, — что мирное его окончание Артемий почёл за какую-никакую, а удачу.
Этот Даниил Данковский, он же Бакалавр, он же столичная звезда, от которой полгорода стояло на ушах, оказался совершенно обычным человеком. Поднимаясь по лестнице Омута, Артемий с любопытством даже размышлял, кого он там увидит. Кого же ему надо остерегаться и к кому же идти на поклон? Что за безжалостный палач ждёт его, готовясь всадить пулю меж глаз? Реальность оказалась скромнее выдумок. За вычетом странного плаща да ещё более странной манеры начинать разговор, не было в Данковском ничего необычного.
Взгляд у него, правда, был неприятный: слишком внимательный, цепкий. Изучающий.
Но в остальном он оказался неплохим парнем. Услышать шуточку про пятнадцать убитых им, Артемием, человек было терпимо. Услышать, что завтра преследования прекратятся, а обвинения, глупые и чудовищные разом, снимут, было и вовсе приятно.
— Но всё равно постарайтесь вести себя осмотрительно, — сказал Данковский, а затем добавил: — У вас кровь идёт.
Артемий оглядел себя: действительно, по ноге, с внешней стороны, стекала кровь. Рана на боку раскрылась, а он даже не заметил.
— Вы весь день так ходите? — спросил Данковский, приподняв брови в вежливом удивлении.
Артемий просто кивнул. Вдаваться в подробности, что перевязывать и шить себя ему было негде, некогда и нечем, он не стал.
— Раздевайтесь, — скомандовал Данковский. — Я не могу вас так отпустить.
С этими словами он отвернулся и принялся копаться в своём саквояже, позвякивая инструментами. А когда обернулся и увидел, что Артемий не двинулся с места, добавил уже раздражённее:
— Раздевайтесь и садитесь. — И махнул рукой на постель.
Почему-то идея принять от него ещё одно одолжение настораживала. Артемий был приучен с детства, что за услугу с него могут и потребовать ответную — и будут в своём праве, — а щедроты, которыми взялся осыпать его новый знакомый, могли как следует загнать в долговую яму. И это не считая того, что Артемий не верил пока этому человеку.
Данковский вдруг усмехнулся:
— Почему я так и думал, что мне придётся упрашивать вас принять любую, самую малую помощь?
— Я и так тебе многим обязан, ойнон, — ответил Артемий. — Нехорошо злоупотреблять чьей-то добротой.
— Не обольщайтесь, я вовсе не добрый. Я... скажем так: я хотел бы отдать дань памяти вашего отца, Исидора Бураха. — И в ответ на взгляд Артемия он пояснил: — Мы с ним долгое время состояли в переписке. Я счёл бы честью называть его своим другом.
В этих словах был резон. Артемий нехотя стянул куртку, поморщился — рубашка присохла к ранам, и на резкие движения они отозвались болью. Вздохнув и стиснув зубы, он сдёрнул её одним рывком. Данковский, раскладывавший на тумбочке инструменты, смерил его долгим взглядом. Очень долгим, даже будто бы оценивающим, так что Артемий уставился на него в ответ.
— Я мог бы отмочить ткань от ран... — задумчиво произнёс наконец Данковский. — Впрочем, теперь неважно.
Пару раз он спустился вниз, чтобы одолжить у хозяйки горячей воды и салфеток и прокипятить инструменты. Затем, обработав раны вонючим антисептиком, принялся шить. Артемий, принявший перед этим новокаину, наблюдал, как Данковский орудует иглой — не так ловко, как профессиональный хирург, но уверенно. Швы получались ровные: один на боку, один — его Артемий, понятно, не увидел — на лопатке, два на груди, а для остальных ран хватило простых повязок.
— У вас железное здоровье и недюжинная выносливость, — всё, что сказал Данковский, когда закончил. Артемий поднялся и хотел было поблагодарить, но тут пол едва не ушёл у него из-под ног. Его повело, и он снова плюхнулся на постель.
— Кажется, я погорячился с комплиментами. — Данковский возник в его поле зрения и смерил его почти сочувственным взглядом. — Дом вашего отца под охраной, к тому же заражён. Если у вас нет убежища, вы можете остаться здесь. Так будет разумнее: кровопотеря, тяжёлый день, вдобавок в вас изрядная доза новокаина. Ложитесь, а я поговорю с моей милой хозяйкой.
Конечно, это было бы разумнее, Артемий и сам это знал. Ему только не нравилось, что Данковский так спокойно распоряжался — им, Артемием, да ещё и не в собственном доме.
Однако же он был кругом прав: идти было некуда. Конечно, он мог бы вновь воспользоваться расположением маленькой Капеллы или её отца, но чувствовал он себя до того неважно, что путь через полгорода мог бы стать рискованным делом. Он натянул рубашку и, подумав немного, улёгся на кровати.
Может, этот бакалавр Данковский и в самом деле добродушный парень, подумал он и усмехнулся: нет, это вряд ли. Надо с ним держать ухо востро — хоть он и честный человек, но уж больно ловок...
Проснулся Артемий, не понимая, где он, сколько сейчас времени, кто трясёт его за плечо и что это за незнакомая бледная физиономия, склонившаяся над ним.
— Простите, — деликатно сказал Данковский, которого Артемий наконец вспомнил, — вы не могли бы подвинуться?
Артемий потёр лицо рукой и пробормотал, не подумав:
— А чего вы не остались у неё?..
— Госпожа Ян, безусловно, очаровательна, но нехорошо злоупотреблять чьей-то добротой, — хмыкнул Данковский.
Только сейчас Артемий заметил, что волосы у него едва влажные и что из одежды на нём одни брюки и рубашка. Сколько же времени прошло?
— Вы где предпочитаете спать? Я лично — с краю, так что, может, вы будете так любезны и ляжете к стене?
Его вдруг ужасно захотелось подколоть, но язык сейчас слушался Артемия ещё хуже, чем та часть мозга, что отвечала за шутки, поэтому он просто подвинулся к стене и, отвернувшись, заснул.

Проснулся он ещё до рассвета. Ему было тепло, даже жарко, потому что спал он под одеялом. И потому что под боком у него лежал Данковский.
Он спал на животе, как спят очень замкнутые люди, но повернувшись к Артемию лицом.
В комнате было темно. Из-за плотно задёрнутых штор было не понять, ночь ещё на дворе или уже раннее утро.
Артемий пошевелился, и вчерашние раны немедленно напомнили о себе. Надо было подниматься, но он решил отдохнуть ещё пару минут — что-то подсказывало ему, что наступающий день будет немногим лучше прошедшего. Он вновь глянул на своего соседа.
В полумраке тот казался моложе, чем был, хотя он и так выглядел по здешним меркам молодо: степь не выдубила его кожу, не обветрила лицо, солнце не иссекло его морщинами. Чёрные жёсткие волосы ерошились, как мех. Под веками бегали глаза — Данковскому что-то снилось. Артемий вдруг вспомнил, что по степным поверьям это значило, что тело ищет взглядом заблудшую где-то в вышних сферах душу. Будить человека в такой момент было ни в коем случае нельзя: тело и душа остались бы оторванными друг от друга, и их хозяин бы либо умер, либо разделился на две части, став бездушным, лишённым жалости и любви чудовищем и злобным, мстительным духом. Это, конечно, была ерунда, одна из тех примет, что сами степняки соблюдали от раза к разу. Но если у всех примет есть свои корни, то корни этой, наверное, были в том, что во сне человек выглядит слабее и беззащитнее.
Данковский, например, выглядел. Мягче стала линия рта, разгладился лоб. Не верилось, глядя на него такого, в страшного-ужасного Бакалавра, кого-то уже, по слухам, пристрелившего.
Из туманных размышлений, порождённых то ли не вытравленной до конца усталостью, то ли твириновым духом, от которого он успел отвыкнуть, Артемия вырвал бой колокола. Данковский пошевелился, сдавленно вздохнул. Да он не привык рано вставать, догадался Артемий.
И вдруг всего на мгновение его затопило странное чувство. Словно всё это уже было. Словно он знал Данковского не хуже, чем себя самого. Словно они были как близнецы. Как тот сказал вчера сам, две руки, схватившиеся за голову и осознавшие, что они — части одного целого? Чувство схлынуло, как и явилось — моментально, оставив после себя навязчивое желание коснуться лежащего рядом человека, убедиться, что он реален, что это не сон, не выдумка...
— Артемий?
Данковский, приоткрыв глаза, смотрел на него. Артемию пришлось подавить в себе это странное желание.
Что-то происходило в этот миг, что-то очень неправильное, словно нечто в мире сдвинулось, сделало шаг вспять, а затем вновь пошло как раньше, но крохотная щель, несовпадение осталось. Артемий попытался прислушаться к себе, но ощущение не давалось, ускользало.
— С добрым утром, — сказал Данковский.
Он с усилием сел на постели, растирая лоб ладонью. Спустил ноги на пол, встал, потянулся. Подошёл к окну и выглянул, отодвинув штору.
— Уже светает. А у меня так голову ломит, будто я вовсе не спал, — пожаловался он. Артемий встал следом и принялся быстро собираться. В отличие от Данковского, он чувствовал себя неплохо. Да, ныли раны, но это была ерунда по сравнению с тем, как неуютно он ощущал себя сейчас в Омуте.
Он поблагодарил ещё раз, попрощался и, накинув куртку, спустился вниз, спиной чувствуя всё тот же исследующий взгляд.

***


— ...И спасибо, что выручили, — заключил Данковский, выходя из камеры. Песьеглавцы уже убрались — интересно, как они будут объясняться своему Хану? В отличие от них, Артемий уходить не торопился.
— Тяжёлый день у тебя выдался, ойнон.
— Да уж, — хмыкнул Данковский. Он старался держаться уверенно, но весь целиком, с ног до головы, излучал злость. И усталость. И ещё он странно прижимал к телу левую руку, это было почти незаметно со стороны — если, конечно, смотреть неопытным глазом. — Но я ещё легко отделался.
— Сломанными рёбрами?
— Ваши соотечественники плохо знают своё дело. А ещё мясники... Я думал, после встречи с ними во мне не останется ни единой целой кости.
— Может быть, они хотели растянуть удовольствие.
Данковский закатил глаза, но промолчал.
— Тебя надо осмотреть, ойнон. Помнишь, ты меня шил? Услуга за услугу.
— А как же ваши воры? Времени мало, они так и уйдут в степь.
— А мне и не понадобится много времени. Идём.
Данковский, однако, так и стоял перед ним, взвинченный и злющий. Недоверчивый — и почему-то это было Артемию не по вкусу.
— У тебя в рёбрах трещины, ойнон. А то и переломы. Смещение осколка — и ты умрёшь не от Песчанки.
Он развернулся и направился прочь из подвала. Данковский наконец перестал артачиться и последовал за ним.
Запоздало Артемий разозлился на себя и ускорил шаг: что ему, в самом деле, было до этого заезжего умника? Не его забота, во что тот ввязывается и какие последствия потом расхлёбывает, Артемий ему не нянька и не поводырь.
Предчувствия его уже давно оправдались: бескорыстие в число достоинств Данковского не входило. Оказанная им помощь сразу обернулась другой стороной: Бурах, принесите мне кровь заражённого, и сердце степняка, и новости из Боен, и мои тапочки... Всё это Данковский сначала просил, а потом требовал; Артемий не сразу даже понял, когда первое перешло во второе. Смерть от переизбытка в организме честности или доброты Данковскому также не грозила.
В любом случае, со своими долгами Артемий рассчитался сполна. Дороги их, как Данковский когда-то и предсказывал, вот-вот должны были разойтись — а нет, что-то толкнуло его, заставило предлагать, почти навязывать свою помощь. Артемий скрипнул зубами.
Но когда они взбирались на насыпь, Артемий обернулся, чтобы посмотреть, не отстал ли Данковский. Тот оказался за самым его плечом и едва успел остановиться, чтобы не врезаться в него.
— Что? — Данковский говорил одышливо, что лишний раз указывало на травму.
— Ничего, — буркнул Артемий, продолжая путь. А что он думал, что Данковский — хрупкая барышня, которую придётся нести на руках?

— Мило тут у вас, — сказал Данковский, оглядывая полутёмный подвал. Артемий в ответ сделал издевательский приглашающий жест:
— Разоблачайся, коллега.
Тот кинул на него странный взгляд. Потом аккуратно поставил саквояж около топчана и начал раздеваться.
Он оказался не таким уж тощим, как Артемию почему-то казалось, просто худощавым. Кожа у него будто вовсе не знала солнечного света, и тем заметнее было, как ему досталось от мясников — а затем, возможно, и от помешанных детишек.
— Нановокаинился, а, ойнон? — спросил Артемий, приближаясь.
— Наново... а. Да, принял анальгетики. И всё равно не помогло.
Артемий снял перчатки. Кожа под его пальцами была горячей. Данковский скорчил мину, когда Артемий задел здоровенный синяк на боку.
— Щекотки боишься?
— Ах, как смешно.
О чём ты думаешь, твердил себе Артемий, пока его пальцы деловито ощупывали ключицы, плечевую, локтевую и лучевую кости, правые, затем левые — повреждений нет, он это знал и так, но проверил для очистки совести. Думай... думай лучше об Аглае, вот что. Такая же бледная кожа, и чёрные гладкие волосы, и почти такие же тёмные глаза — карие, они у неё карие, кажется, — и губы тоже полные, но — высокий мелодичный голос, но — плавные переливы фигуры даже в этом инквизиторском футляре, но — женщина, потому что иначе быть не должно и не может.
— А у тебя искривление позвоночника от сидячей работы. Небольшое.
— Артемий, ваше чувство юмора... Вы не могли бы поспешить? Тут не жарко.
«Могу обнять, чтобы согреть» — чуть не ляпнул Артемий, едва успев прикусить язык. Может, и правы были все те, кто говорил, что чувство юмора у него так себе.
Он наконец начал прощупывать рёбра — осторожно, но Данковский всё равно резко, со стоном, выдохнул сквозь зубы. У Артемия дрогнула рука, чего обычно за ним не водилось.
— Больно?
— Терпимо.
— Да ты везучий, ойнон. Это и правда просто трещина.
Данковский пробормотал что-то себе под нос. Кажется, он не был согласен с тем, что везучий.
— Но повязка всё равно не помешает.
Второй раз на него глянули с задумчивым подозрением, и во второй раз он сделал вид, что не заметил этого. Бинты у него, по счастью, были; когда он повернулся, держа их в руках, то наткнулся на знакомый уже до чёртиков холодный внимательный взгляд.
— А нижний пояс вы осматривать не будете? — с любопытством спросил Данковский.
— Я и так вижу, что там всё в порядке.
— Может, у меня сломан копчик? Со смещением. Это, как вы знаете, может иметь тяжёлые последствия в отдалённом будущем.
— Доживи сначала до этого отдалённого будущего, ойнон, — произнёс Артемий. И, видно, произнёс таким тоном, что Данковский бросил насмешничать. Это было хорошо, потому что, если б он продолжил, Артемий не знал, чем всё кончилось бы.
Данковский догадался, непонятно, как, но — догадался.
Повязки Артемий накладывал быстро, может, не совсем по правилам, но уж скорее от его самодеятельности была польза, чем вред. Университетские знания казались ему теперь значительно переоценёнными. От университетов вообще больше было мороки, чем толка, зло думал он. Уехав из Города собой, он вернулся, неся в недрах своего существа затаившуюся отраву. Иначе где ещё он мог подхватить саму возможность... даже просто допущение, что желание возникает не только между мужчиной и женщиной? Вытравить надо было эту идею, любое упоминание — вырезать и сжечь, как заражённую скотину в стаде.
Они больше не переговаривались. Данковский терпеливо сносил все манипуляции, разглядывая подвал. Артемий то и дело проводил рукой по уложенным бинтам, проверяя, плотно ли они лежат и не давят ли. Наконец он закончил и отступил, чувствуя себя гвоздём, который пытаются оторвать от магнита.
Данковский ощупал повязку и принялся одеваться. Артемий мрачно смотрел на него, пытаясь прогнать из головы образы, которые уже сами по себе были преступлением.
— Спасибо. — Данковский вложил в это слово больше чувства, чем обычно. — Трещина — ерунда, скоро она заживёт... если я сам до этого доживу, как вы правильно заметили. Но если я до этого доживу, — медленно продолжил он после паузы, — то учтите, что я ничего не имею против.
— Что?
— Я не против, — улыбнулся Данковский. — Того, что вы хотели бы предложить, но всё никак не предлагаете. Я не против. Не вижу в содомии отклонения или, уж тем более, какого-то греха.
Артемий смотрел на него, отстранённо думая, когда же этот змей перестанет его изумлять.
— Вон отсюда, — ответил он наконец. — Пока я тебя сам не вышвырнул.
Данковский пожал плечами — несколько скованно из-за трещины и из-за корсета.
— Ваша бездумная приверженность условностям и традициям — не новость, — произнёс он, подхватывая с пола саквояж. — Твёрдость, достойная лучшего применения.
Артемий провожал его взглядом, пока он поднимался к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Артемий глянул на свои руки. Как это... тактильная память. Будь она проклята.
Он надел перчатки. Те мясники, которых он найдёт — а он их найдёт, — могли даже не рассчитывать на его жалость.

***


Шёл третий день после окончания эпидемии, когда Артемию доставили письмо.
«Будучи одновременно и врачом, и пациентом, прошу вас прийти ко мне, чтобы снять швы (если вы ещё этого не сделали, конечно) и чтобы проверить мои несчастные рёбра.
Все ещё — надеюсь — ваш друг, Д. Д.
P. S. Найти меня вы можете по-прежнему в Омуте, вечером».
Несколько секунд он рассматривал письмо. На дворе стоял день, и было ещё достаточно времени, чтобы решить, получал он это письмо или нет. И если получал, то нуждается ли он в помощи и хочет ли оказывать помощь в ответ.
Когда солнце уже клонилось к закату и высокие перистые облака в холодном, подёрнутом дымкой небе стали из серых розовыми, Артемий постучался в двери Омута. Открыла ему Айян, всё ещё отиравшаяся здесь и, кажется, решившая, что это теперь её постоянное место работы. Непонятно, с чего она это взяла: Данковский, по слухам, собирался возвращаться в Столицу, но с санитарной армией не уехал, остался дожидаться то ли регулярного поезда, то ли ещё не пойми чего.
— Ойнон Данковский отпустил меня сегодня. Сказал, придёшь ты, ойнон Бурах... Служитель. Сказал, вы будете говорить о важном. — В голосе Айян слышалось благоговение, непонятно, правда, перед которым из ойнонов. Артемий отпустил её, махнув рукой.
Данковский нашёлся на втором этаже. Будто ничего и не изменилось. Будто всё ещё ходила по улицам кровавая, вздувшаяся пузырями тень Чумы, заражая воздух своим дыханием. Артемий невольно кинул взгляд в сторону окна — но окна в Омуте были всё так же завешены плотными шторами. И за ними был Город, очищенный, пусть не так, как, он думал, должен был быть очищен этот Город, но живой и — условно — здоровый.
— Тоже никак не привыкнете? — Данковский подошёл к нему и встал рядом. Они не виделись три дня, но, казалось, прошла целая вечность. Был ли вообще Бакалавр? Артемий старался не думать о нём: сон это был, наваждение лихорадочное, призрак, выплывший из окровавленной пены этих дней, словно дух в чёрном плаще из змеиной кожи... Ему казалось, что он и лица вспомнить не может — и это было к лучшему! — пока не получил сегодняшнюю записку и не убедился: помнит, ещё как.
Теперь он мог видеть это лицо совсем близко. Данковский выглядел отдохнувшим, но всё таким же бледным — наверное, это было обычно для него. Судя по тому, как он держался, рёбра у него срастались нормально и вряд ли часто беспокоили. Но чтобы это точно определить, нужен хороший хирург с чуткими руками, не так ли?
— Н-да, — ответил Артемий.
— Я могу предложить вам чаю.
— Не надо, ойнон. У меня много дел, я не хотел задерживаться.
«Всё равно ведь я пришел, как ты попросил». Артемий даже сейчас не был уверен, что поступил по своему собственному желанию — преступление для менху, чувствующего Линии. Но рядом с Данковским, который эти Линии путал, изменял и рвал, это было простительно.
— Я думал, теперь, когда эпидемия закончилась, мы сможем сделать то, для чего не было времени вначале. Узнать друг друга получше, — развёл руками Данковский. — Ведь мы, по счастью, так и не стали врагами. Иначе бы вас тут не было.
«Конечно, не стали, ойнон. Но ведь ты всё прекрасно понимаешь, смотришь этим своим взглядом... если ты будешь так издеваться, то и друзьями нам не стать».
— А я думал, ты вернёшься в Столицу, ойнон.
— Скоро вернусь. Но мы успеем увидеться ещё разок-другой, — ответил Данковский. Артемий смерил его взглядом.
— Показывай свои рёбра.
Данковский перестал, наконец, пытаться завести светскую беседу и принялся раздеваться. Синяки и ссадины у него ещё не сошли, но начали подживать; повязок на теле не было — снял, небось, чтобы как следует вымыться, чистоплюй. Артемий скрипнул зубами. Если уж приходилось иметь дело с этим бакалавром, то он предпочитал одетый, а не раздетый вариант. И уж тем более лучше было не думать о... да чёрт с ним, в самом деле! Сняв перчатки, он принялся методично прощупывать рёбра.
— Не болят.
— Вы спрашиваете?
— Всё с твоими рёбрами в порядке. Разумнее, конечно, беречь себя, не падать там... не заниматься спортом... как хочешь, одним словом.
— Спасибо. — Данковский накинул рубашку и застегнул на пару пуговиц, прежде чем глянул на Артемия, удивлённо приподняв брови: — Не стойте, раздевайтесь. Швы.
Сволочь, обречённо и без капли злобы подумал Артемий, расстёгивая куртку и рубашку. Те швы, до которых мог дотянуться, он снял сам: раны не были глубокими, а заживало на нём всё как на собаке. Но на лопатке шов снять было труднее, и он до поры забыл про него. Артемий опустился на кровать, пока Данковский звякал инструментами. Наконец тот подошёл и сел рядом.
— Повернитесь спиной.
Артемий повиновался. Он едва чувствовал, как удаляется нить; что он хорошо почувствовал — так это горячее дыхание на своей коже.
— Тебе что, видно плохо? — спросил он.
— Да. Не дёргайтесь, осталось два.
Артемий глянул на свои руки: все волоски на них стояли дыбом. Он сжал зубы и тихо вздохнул.
— Ну вот и всё, — прозвучало над его плечом. Чужие пальцы еле заметно прощупали заживающую рану. Потом ощущение близкого присутствия за его спиной наконец пропало. Артемий перевёл дыхание, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Всё, теперь — всё, и можно валить из этого чёртова Омута. Кто придумал это название — был, небось, провидец. Но подняться он не успел.
Ощущение чужого тела рядом накатило волной; горячие руки скользнули по его коже, чтобы соединиться на животе. Данковский обнимал его, прижавшись сзади, и никакой рубашки, судя по всему, на нём уже не было.
— Ойнон.
— Прежде чем ты начнёшь мне угрожать — подумай. Ты ведь не только себя мучаешь, поверь мне. Но вот запреты существуют только в твоей голове.
— Это не запреты, ойнон. Это — законы. И не мне совершать ошибки и нарушать их из прихоти. Так что убери руки, пока я... не стал тебе угрожать.
Он старался говорить холодно, и у него это, кажется, получалось, но в голове не было ни единой связной мысли. Много чего он в жизни хотел куда сильнее — да хотя бы вот найти панацею и спасти обозначенного тавром, — и это были правильные желания, нужные, которые поддерживали и его совесть, и его честь. Но, наверное, ни разу в жизни он не хотел чего-то настолько запретного, дразнящего своей близостью и невозможностью одновременно. Ничего настолько... несвойственного его натуре. И он отвратительно чувствовал себя, понимая, что перед Данковским он сейчас как на ладони — на его территории, как на предметном стекле.
Данковский, казалось, что-то обдумывал, не размыкая рук. Артемий уже хотел схватить их и сбросить, как тот сказал своим обычным тоном:
— Хорошо. Я могу помочь вам. Не хотелось мне омрачать свою совесть шантажом, да ещё вмешивать в это моего покойного друга...
У Артемия аж зубы заныли от предчувствия захлопывающейся ловушки.
— Где-то в этом доме спрятаны — и хорошо спрятаны — некоторые записи вашего отца. Я не всё вам отдал — каюсь, это был дурной поступок, — но теперь я согласен их отдать. В обмен на ваше небольшое грехопадение.
Артемия обдало жаром. Секунду спустя он прижал Данковского к постели, ухватив за шею.
— Ах ты мразь...
Улыбка так и не сползала с лица этой сволочи, этого... Артемий подумал, что вот сейчас настал удачный момент, если он хочет придушить этого змея и покончить со своими мучениями.
— Грешен, каюсь, — просипел змей, — но я ведь переписывался с ним. Была у нас одна тема для бесед... я думал найти кое-что в его записях, раз уж они оказались в моих руках.
— Нашёл? — прорычал Артемий.
Данковский покачал головой — повёл из стороны в сторону, насколько это позволяла хватка. Глаза его, казалось, стали чернее, чем обычно, — зрачки расширились от боли, понял Артемий. Ну, я тебя сейчас.
Он легонько надавил на рёбра там, где до этого бережно прощупывал.
— Где?
Данковский сжал зубы, но не издал ни звука. Артемий надавил сильнее, склоняясь ниже, вглядываясь в это проклятое лицо. Кровь у него кипела в жилах.
— Где?
Их лица были на расстоянии ладони, когда Артемий вспомнил одну вещь. Даже когда ты намного сильнее своего противника, не мешает поглядывать, где его руки.
В следующую секунду лицо Данковского рассыпалось миллиардом ослепительных искр. Артемий разжал руку и тут же получил толчок в грудь. Не удержавшись, он грохнулся на пол, так что стёкла в окнах задребезжали — или это у него в голове задребезжало после того, как он ещё и затылком приложился.
Открыв глаза, он увидел Данковского, поднимающегося с постели, растирающего шею и отбрасывающего в сторону револьвер, которым он только что приложил своего гостя по уху.
— Вряд ли он теперь хоть раз выстрелит, — с сожалением констатировал Данковский, становясь над Артемием, который так и лежал на полу. Тот не ответил — и не продолжил драку, в которой бы очевидно выиграл. С отстранённым отчаянием он думал, что так в жизни у него не стоял ещё никогда, что даже тело его предало, что это — проигранная война... Похоть сломила его волю. Это был позор, который не смыть.
Данковский опустился на колени, садясь на него сверху. Когда он склонился, опираясь на правую руку — Артемий здорово успел помять ему поджившие рёбра, — в его глазах отразилась та же мука, та же жажда.
— Ну а так? Теперь я во всём виноват, правда? Я — как там эта полоумная вещала — змееуст, и я заманил тебя, чтобы... чёрт, это всё не то!..
Губы у него были горячими, жгучими, жадными. После его поцелуя бешеное отчаяние, заполнявшее Артемия, сменилось пустотой. А затем последовал второй поцелуй — и пустота начала тлеть, и проявилось всё, что было похоронено глубоко, в самых недрах души. А после третьего вспыхнуло пламя, и это горение было уже не остановить.
Их слияние было непривычным и странным. Они так и не поднялись с пола, они оба до этого просто не додумались, да им и неважно уже было. Стыда в Данковском было не больше, чем добросердечия: он быстро обнажился сам и, не встретив сопротивления, нетерпеливо стянул с Артемия брюки вместе с бельём. Жадно сощурился, рассматривая чужой вставший член. На размеры Артемий пожаловаться не мог, скорее наоборот — иногда жаловались его женщины, каким бы осторожным он с ними ни был.
— Ойнон, мы ещё можем...
— Я — точно не могу.
В его поцелуях, в его прикосновениях было какое-то колдовство, Артемий слабел от него, и Данковский этим бессовестно пользовался. Он сомкнул пальцы на его члене и принялся наглаживать, то быстрее, то медленнее, до одури ловко и умело. Явно не в первый раз доставляя таким образом удовольствие. Явно зная, чего хочет.
Артемий наконец отпустил себя. Пусть будет так, раз назад уже не повернуть. Он схватил Данковского за плечи, прижал к себе, ощущая жар его кожи, впился губами в шею, не то целуя, не то кусая, и толкнулся в ласкающую руку.
Данковский вскинул голову, подставляя ему горло, и хрипловато засмеялся, не прекращая движений. Артемию остро захотелось уложить его на лопатки, впечатать в пол и взять всего, этого лукавого змея, целовать, оставляя свои метки на бледной коже... Но желтеющие следы на теле Данковского были более чем красноречивы: сделать ему больно сейчас было очень легко. А вот чего Артемий уже не хотел — так это причинять ему боль.
Поэтому он взял в ладонь его член — крепкий, ладный, красивый — и двинул рукой, стараясь доставить ответное удовольствие. Жаркий стон в плечо стал ему наградой.
— Да, вот так...
Он действительно не знал, кто из них это выдохнул.
Они дышали вместе, двигались вместе, всё сейчас было одно на двоих — и похоть, и наслаждение, и мучение, и сладость. И всё ускоряющийся ритм, жар, тяжёлая волна удовольствия, накрывшая их почти одновременно...
Артемию казалось, что он рухнул в небо, толчками выплёскивая семя на свой живот и пачкая чужой. И чужое семя смешалось с его собственным.
Данковский лежал на нём: тяжёлый, угловато-острый и рвано дышащий. Не было такой силы, что могла бы их сейчас разделить.

Ему не хватало слов, чтобы это описать, да и не хотелось — ему ничего не хотелось целых несколько минут, пока он разглядывал потолок, ощущая, как мир, две недели назад сдвинувшийся со своей оси, продолжает движение — как ни странно, он не слетел кувырком куда-то в тартарары, не перепутались и не завязались узлами все Линии, он по-прежнему слышал их, его грех... выходит, не был таким уж страшным? Это было странно. Это нужно было обдумать. Чуть позже.
Данковский сел и охнул.
— Чёртовы мясники... я про тех, из Боен...
— А я говорил тебе, ойнон: никаких резких движений, — лениво поддел его Артемий.
— Ты сказал: «как хотите». Врач от бога, — парировал Данковский.
Четверть часа спустя они сидели и всё-таки пили чай. Артемий прикладывал к уху лёд — бил Данковский метко, хорошо хоть револьвер был не заряжен.
— Он был заряжен, — с некоторым смущением признался Даниил. — Я сознавал, что совращение Служителя из рода менху может быть... сопряжено с некоторым риском.
— Ты был готов в меня стрелять? Ты бил заряженным револьвером?! — неверяще спросил его Артемий. — Я, конечно, давно уже понял, что ты псих, ойнон. Особенно когда ты попытался купить мою любовь моим же наследством. Но чтобы настолько...
— Я же не выстрелил.
— Большое тебе за это спасибо.
— А ты чуть не свернул мне шею.
— Не наглей, ойнон. И не меняй местами причину со следствием.
— Теперь тебе придётся навестить меня, чтобы я посмотрел твоё ухо, — перевёл тему Данковский. — А то такие травмы кажутся обманчиво безобидными.
— И что, в следующий раз по другому стукнешь, чтоб снова повод был? Или всё-таки пальнёшь?
— Может, и стукну. Но я надеюсь, обойдёмся всё-таки без глупостей. Кстати... хочешь — оставайся у меня сегодня.
Впервые Артемий признался себе, что это чертовски заманчивое предложение. Заманчивое — но увы.
— Мне правда надо сейчас идти, ойнон, — неохотно признал он. Данковский кивнул.

— Так это... ойнон, — не выдержал наконец Артемий, когда уже стоял на пороге. Его не поцеловали на прощание, а сам он пока не знал, что ему стоит делать и как. Но Данковский с горящими глазами и распухшими губами отпечатался в его глазах, как яркое солнце, куда ни глянь — везде увидишь след. — Записки моего отца.
— Я тебе всё отдал в прошлый раз, — поднял брови Данковский. Артемий видел, что ему физически трудно делать серьёзное лицо, но он очень старается.
Лучше б он с армией уехал, подумал Артемий. А то я сейчас и правда сверну ему шею.
Но почему-то он снова этого не сделал.

@темы: слэш, миди, Мор (Утопия), R-NC, фанфик

Комментарии
2017-04-04 в 16:51 

yisandra
Моё сердце отдано рискованному научному допущению
восхитительно! :heart:

2017-04-04 в 22:26 

Гелий
yisandra, спасибо! :heart:

   

Ice-Pick Lodge Fandom

главная